РОССИЙСКАЯ АКАДЕМИЯ НАУК ИНСТИТУТ РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ (ПУШКИНСКИЙ ДОМ) РАН

 

Власова Зоя Ивановна

СКОМОРОХИ И ФОЛЬКЛОР

Специальность 10.01.09 - фольклористика

Автореферат

диссертации на соискание ученой степени доктора филологических наук

Санкт-Петербург 2001

Работа выполнена в Отделе русского устного народнопоэтического творчества Института русской литературы (Пушкинского Дома) РАН

Диссертация защищается в виде монографии: Власова 3. И. Скоморохи и фольклор. СПб., 2001. 524 с. (33 п. л.)

Общая характеристика работы.

Роль скоморохов в формировании и развитии народной культуры давно привлекает внимание исследователей общественных наук: искусствоведов, этнографов, архивистов, историков искусства, художников и пр. В данной работе рассмотрена роль скоморохов в формировании и развитии фольклорных процессов, в становлении народной обрядности, календарной и свадебной, с их региональными и локальными особенностями. Сделана попытка выявить влияние скоморохов в устной жизни эпоса, сказки, народной необрадовой лирики и различных видов народной фольклорной сатиры — т. е. выявить их роль и влияние в устном художественном народном слове в целом.

Материал исследования.

Работа выполнена на основе тщательного просмотра и изучения произведений устного народного поэтического творчества с привлечением архивных и экспедиционных материалов, собранных в последние десятилетия и известных ранее по редким теперь публикациям, статьям и заметкам.

Скоморохи выделились как социальная группа артистов-ремесленников из профессиональной среды, обслуживавшей потребности языческих культов в глубокой древности. Их выделение произошло в процессе зарождения, развития и дальнейшего роста древних культурных традиций. Формирование разных видов скоморошьего искусства происходило на базе национальной культуры разных народностей древней Руси. Обломки поэтической старины: мотивы, формулы, отдельные образы и выражения редкой сохранности дают основание полагать, что в период первого и второго византийского влияния были использованы народные греческие традиции (обряды гадания), а также древнеримские и западноевропейские нравы :и обычаи. На этом фоне происходило «окультуривание» самобытного фольклорного материала, его разработка и шлифовка на массовых празднествах, игрищах, семейных торжествах, «обкатывание» десф при «ебольщом количестве слушателей.

Наследие скоморохов,, сохранившееся большей частью фрагментарно, в разных видах устйой народной поэзии, не было своевременно полностью понято и уловлено; в отдельных случаях его роль преувели-

чивалась и в то же время диапазон ее ограничивался. К искусству скоморохов нередко относились более поздние по происхождению явления.

Использованный в данной работе материал разнороден по времени его появления и жанровым формам. Он объединен по признакам особой специфической художественности и словесного мастерства.

Скоморохов, зафиксированных по именам в писцовых и таможенных книгах XV-XVI вв., по приблизительным и далеко не исчерпывающим подсчетам, было около 500, надо учесть, что в это число попали некоторые переписные книги начала XVII в. Кроме того, известно, что книги сохранились не полностью, в них есть пробелы и в начале, и в середине. Не все скоморохи попадали на их страницы, так как безусловно стремились уклоняться от государевых пошлин и других видов платежей и повинностей. Однако при относительной малочисленности населения влияние этих нескольких сотен выразителей народной художественной культуры было все-таки значительным. Красота и богатство слова в памятниках фольклора, сохранившиеся и в речи крестьянства, оказавшие значительное влияние на классическую литературу, — убедительное тону доказательство.

Тексты, использованные в работе, зафиксированы через 150-200 лет после запрещений скоморошьей профессии и фактического ухода скоморохов с исторической сцены. Многое из их наследия дошло в сильно трансформированном виде, с течением времени изменялись слова, понятия, названия, ритмы речи, но по традиции сохранялась «поэзия факта». Естественно, что в самом отборе материала неизбежна известная доля субъективности, излишней категоричности, неизбежных условных допущений. Читатель вправе принять предлагаемые гипотезы или отвергнуть. Следует однако постоянно помнить, что в самом фольклоре гораздо больше утрачено, чем уцелело, и дошло устным путем, чтобы и конце концов попасть на карандаш собирателя или фонограф. Многие давно известные тексты, не всегда понятные и объясненные, в данной работе интерпретированы по-новому («Старина о большом быке»). Влияние скоморохов на эцос показано выборочно.

Задача исследования — выявление и учет мало известных текстов поставили автора перед необходимостью осмыслить их значение в ис-торико-этнографическом аспекте. Задачей исследования представляется попытка не столько решить, сколько сделать заявку на приблизительное объяснение сложнейшей проблемы: историко-художественное значение скоморохов и их влияние на эволюционные процессы формирования,

развития и зарождения некоторых поздних жанров устной народной поэзии.

Научная новизна исследования заключается в отборе материала, включенного в границы данной работы и характере его интерпретации.

Методом исследования служат приемы текстологического, источниковедческого и историко-этнографического анализа. Существенна в работе роль метода гипотетической реконструкции.

Теоретическая и практическая значимость работы заключается в том, что поставленные в ней проблемы и намеченные аспекты их решения могут быть использованы, продолжены и расширены в дальней-ших исследованиях по генезису фольклорных жанров и выявлению ро-ли скоморохов в генетических процессах формирования ранних и более поздних видов фольклора, а также в общих курсах по истории фольклора и фольклористики. ;.

Апробация работы.

Основные положения рассматриваемого исследования были изложены в сообщениях и обсуждениях на заседаниях Отдела фольклора Института русской литературы (Пушкинского Дома) РАН, на конференциях и юбилейном заседании в Доме-музее П. И. Чайковского (г. Воткинск) и опубликованы в юбилейном сборнике, на конференциях в Институте истории искусств (прежде: Институт театра, музыки и кинематографии) и в 12 статьях по данной проблеме, позднее переработанных и дополненных в виде разделов недавно вышедшей из печати книги «Скоморохи и фольклор» (СПб., 2001, 523 стр.).

Доклад о скоморохах и волочебничестве был сделан на юбилейной сессии в Ленинграде в 1988 г., посвященной 1000-летию принятия на Руси христианства и вызвал оживленное обсуждение.

Структура работы.

Работа объемом в 33 печатных листа состоит из предисловия, трех глав с двумя приложениями и заключения. Она представляет Несколько этюдов, составивших по три раздела в каждой главе и особое приложение о поздней былине «Стрельцы», объединенных 'поиском следов скоморошьего влияния в фольклоре. '

В Предисловии рассмотрен круг вопросов, связанных с названной темой: возможность установить хотя бы условно приблизительный поэтический репертуар скоморохов на позднейшем этапе их историческо-

го существования; борьба церкви и государства с влиянием скоморохов в народном быту; сохранение в народе живых традиций скоморошьего искусства в отдельных районах Севера, Урала, Поволжья; устойчивость, поэтичность и способность к трансформации их творческого наследия.

Глава I. Скоморохи и обряд.

В главе рассмотрено влияние скоморохов на процессы формирования и развития обрядов по записям XIX в., упоминавших скоморохов как живых участников веселой обрядовой игры. В ней материал распределен по трем разделам: 1. Скоморохи и календарно-обрядовый фольклор; 2. Скоморохи и волочебничество; 3. Скоморохи и свадьба.

Первый раздел посвящен влиянию скоморохов на обрядовую поэзию и фактам их непосредственного участия в исполнении календарных обрядов по описаниям собирателей XIX в. и отражениям в произведениях фольклора. В более ранних текстах отражена вера в добрую магию и продуктивность урожая, если благопожелания исполнены ватагой скоморохов. Скоморошьи традиции выявляются в обходах дворов с песнями и музыкой специальными группами: колядовщиками, волочеб-никами, вьюнишниками. Древность и верность традициям проявляется в том, что «опевальщики-окликальщики» требовали в награду от хозяев тех животных, которые по древней языческой обрядности были традиционно жертвенными, что подтверждается также изысканиями археологов. Сходство болгарских русалий с русскими обрядами в честь Ярилы обнаруживается в действиях девичьей ватажки, также положительно влияющей на будущий урожай: «Где девки шли — тут и рожь густа». Записи песен из Переяславльского района, отличающиеся хорошей сохранностью текстов, подтверждают гипотезу Б. А. Рыбакова о существовании в далеком прошлом общеславянских аграрных праздников, при которых дружины русальцев под музыку переходили из села в село. Некоторые обходные обряды выполнялись молодыми мужчинами и юношами, имевшими свою организацию, свои «союзы». В глубокой древности подобные группы возглавлялись старшими жрецами. В «Слове св. Нифонта о русалиях» его роль выполнял сопельник Опотиол: обязанности жреца и музыканта совмещались в одном лице. Неслучайно некогда музыкальные инструменты считались священными и даже волшебными, что отразилось и в сказках. В памятниках древней письменности скоморохи неоднократно обличаются как организаторы праздничных игрищ: на звуки их гуслей, труб и сопелей сбегаются люди. Однако общий характер церковно-религиозных обличений не позволяет выяснить конкретное содержание обрядов и составляющих их действий.

В фольклоре сохранились некоторые реалии, частично указывающие на причастность скоморохов к исполнению празднеств: в этнографическом контексте уцелели понятия «скоморох», «мехоноша», «освистый», «дударь» и «дудариня» и др. Из описаний святок выясняются традиции святочных игр: вождение тура, быка, лося, кобылки, козы, козла, медведя; игры в «Лунька», «Зуйка», «покойника» и др.

Поэтическое богатство и разнообразие мотивов во всех разновидностях колядных песен (овсени, таусени) сохраняют следы мастерства древних поэтов: упоминание орды, царя Василия, который «сронил перстень с руки правой для девицы бравой», благопожелания урожаю и хозяйству, упоминания христианских праздников в качестве одушевлен-ных персонажей рядом со святыми и небыличными мотивами: Овсей «.. .сделал топорочек с игольное ушко, срубил себе сосну, сделал мосточек», по которому шли Василий Кесарийский Рождество и Крещенье — указывают на влияние скоморохов при возникновении колядных песен. В них речь ведется всегда от лица «певцов-молодцов».

В подблюдных припевках к гаданию сохраняется упоминание гуслей. Само гадание начинается песенным вступлением: «Пошли наши гусли вдоль по лавке, вперед по скамейке», при этом просьба дать какую-либо вещицу для гадания содержит элемент величания самих участников: парень «умник-разумник», девушка «хороша-пригожа» — с называнием имен. Русский обряд гадания по кольцам имеет черты сходства с болгарским и греческим: припевки, кольца, упоминание венка из цветов. Последняя деталь при суровых русских зимах указывает на захожий, южный по происхождению характер обряда.

Несомненно участие скоморохов в праздновании масленицы и их влияние на масленичную обрядность. По поздним описаниям, их роль в основном развлекательная, но от них идет обычай ряженья самой Масленицы и ее свиты. Судя по устойчивым, явно отшлифованным во времени текстам корильно-пародийных «величаний», полных юмора и шу-ток, к авторству их также причастны скоморохи, как и к созданию тек-стов развлекательных масленичных «указов», «наговоров», включенных в рукописную «Ведомость о масленичном поведении» и существующих в устной традиции (записаны в Пермской и Свердловской областях). Весной существовало «егорьевское окликанье» с величанием хозяев и праздновались «зеленые святки», но сведений о них сохранилось мало, а тексты редки. Однако тройной обход дворов весной соответствовал фольклорно-агиографическим обрядовым правилам и магии тройственного числа, сохраненной также и в заговорах.

Во втором разделе «Скоморохи и волочебничество» рассмотрены материалы из 10 губерний, преимущественно из Белоруссии и соседних с ней русских областей: Нижегородской, Владимирской, Рязанской, Ярославской и от выходцев-белорусов в Новосибирской и Омской областях. Обычно обрядовая песня — это описание самого обрядового действия, как это убедительно доказано Е. В. Аничковым в исследовании о весенней обрядовой песне на Западе и у славян. Обрядовый текст дает возможность подтвердить не только обряд, существовавший века, но сохраняет в вариантах целый комплекс обрядов, что позволяет проследить их постепенные изменения во времени. Волочебные песни сохранили, наряду с реалиями обряда, редкие и ценные детали, указывающие на их мифологическую основу в прошлом. Связь древнего во-лочебного обряда с мифом убедительно показал Н. М. Никольский в 1931 г., создав реконструкцию мифа, заключенного в основе волочеб-ных песен. В своих древних чертах волочебные песни восходят к общеславянской основе, но в русском фольклоре они забыты. Память о скоморохах в Белоруссии сохранилась лучше, так как на ее территорию не распространялось действие государевых и церковных запретов, указов и «памятей».

В раздела 3 «Скоморохи и свадьба» анализируется процесс эволюции отдельных моментов свадебного обряда, сохранивших следы участия в нем скоморохов. После запрещения языческих верований и введения христианства в бытовой обрядности образовался вакуум: обращаться к волхвам было нельзя, церковь еще не могла учесть все потребности обрядового быта с необходимой полнотой. Преемниками языческой обрядности какое-то время были скоморохи, выполняя обязанности языческих жрецов. Эта гипотеза была высказана А. И. Пономаревым и принята рядом дореволюционных и советских ученых, в частности А. А. Морозовым. Если князья и бояре венчались в церкви, то для остального населения это пока не было доступно, еще не построили нужное число церквей, не полностью была переведена богослужебная литература. В свадебном обряде закрепление брака происходило при издревле установленных действиях под песню, исполняемую группой скоморохов или даже одним. Они же оберегали свадебный поезд и веселили гостей музыкой. Их обязанности позднее перешли к свадебным дружкам. Прошло много десятилетий, прежде чем выработался необходимый на свадьбе чин дружки. Локальные особенности свадебного обряда помнились и сохранялись в каждой местности до начала Великой Отечественной войны. Во Владимирской губернии читались «смешные» указы с наставлениями, в Псковской происходит диалог у

запертых ворот, когда перекоряются боярки невесты и женихов дружка. В Вологодской губернии выносят елочку как символ «красоты» невесты, там же выводят коня и т. д. В шутках и насмешках по адресу родственников жениха или невесты можно заметить клишированные формулы скоморошьего юмора: шуточное описание приданого невесты, «хором» жениха. К творчеству скоморохов, вероятно, восходят рифмованные обращения к гостям, мобилизующие внимание, команды стряпухам о перемене блюд. Несомненно влияние скоморошьих традиций в песенных просьбах о награждении девичьего хора, в корильных песнях разным свадебным чинам и в сохранении таких элементов обряда как поклоны печному столбу, «ступе-матушке», воспринимаемые как элемент игры, но некогда бывшие элементом ритуала. В шуточных характеристиках свадьбы нередки образы из песен-небылиц: «Черный кот под ковром стоит, Одна курица в запасных бежит» и пр. Определить во всей полноте влияние скоморохов на обряд свадьбы и учесть всесторонне степень их участия в самой свадебной игре сейчас невозможно, но сохраненные фольклором реалии показывают, что диапазон их влияния и участия был достаточно велик: от музыкального сопровождения свадебного поезда до участия в народном способе закрепления брака и организации веселья во время свадебного пира в доме невесты и жениха, а также участие в отдельных эпизодах свадебной игры независимо от ее локальных разновидностей: выход «с крюком», «с конем», «за мячом», «садить тещу на яйца», читать опись приданого или «страмные» указы с правилами поведения в будущем молодой жены и пр. Возможно, что многие поколения русских скоморохов были создателями самых поэтических и веселых сторон в обрядовом комплексе свадебной игры.

Глава П. Скоморохи и эпос.

В главе три раздела: 1. Киевский цикл былин в переработке скоморошьей среды; 2. Новгородский цикл былин; 3. Московский цикл XVI века. Анализу материала предшествует вступление - «К истории постановки проблемы», где особо выделен вопрос о появлении скоморохов, а также о древних эпических певцах и их типах, отраженных в памятниках древней письменности.

Представления о связи скоморохов с эпосом возникли сравнительно поздно. В. Н. Татищев вспоминал, что в детстве слыхал былины от скоморохов, они пели про князя Владимира и его славных богатырей. В художественной литературе М. Ю. Лермонтов первым изобразил артистическое исполнение скоморохами эпической песни с формулами приветствия боярину с супругой в известной и знаменитой своей уникаль-

ностью поэме «Песня про царя Ивана Васильевича, молодого опричника и удалого купца Калашникова» (1837).

В науке осознание роли скоморохов в судьбах эпоса произошло значительно позднее. И. Д. Беляев в статье «О скоморохах» (Временник ОИДР, 1854) обратил внимание на язычески-религиозный характер их действий в поминальных обрядах в древности и сакральное значение их музыкальных инструментов, в особенности гуслей, необеспеченность их существования на позднем этапе деятельности, вынуждавшая к воровским проделкам. Специальное внимание уделил скоморохам Л. Н. Майков в работе о былинах Владимирова цикла (1863). Тему продолжил А. Н. Веселовский в статьях «Румынские, славянские и греческие коляды» и «Святочные маски и скоморохи», опубликованных в разысканиях о русском духовном стихе. Веселовский считал русское скоморошество явлением, перешедшим к нам с западноевропейских земель и укоренившимся на русской почве. В середине 1890 гг. новую трактовку темы скоморошества дал В. Ф. Миллер сначала в цикле статей, позднее переработанных в три тома «Очерков русской народной словесности»: т. I, 1897; т. II, 1910; т. III, 1924 — вышел спустя И лет после смерти автора.

С 1890 гг. вопрос об отношении скоморохов к эпосу все более интенсивно дебатировался в научных кругах. Основная мысль В. Ф. Миллера, что создателями эпоса в древности могли быть только профессионалы и лишь позднее с запрещением искусства скоморохов былины перешли к сказителям из крестьян, была принята большинством ученых. А. Н. Пыпин в рецензии на «Очерки» безоговорочно поддержал главный тезис: современные певцы былин унаследовали свой репертуар от старых профессиональных певцов, ими могли быть калики и скоморохи.1 Отдельные аспекты поставленной проблемы разрабатывали, углубляли и конкретизировали единомышленники и ученики В. Ф. Миллера. Появилось много статей по изучению отдельных былинных сюжетов. Возникло целое направление, получившее наименование в науке «исторической школы». Рассматривались особенности поэтики былин, их художественные средства - «техническая сторона былин» — по терминологии того времени.

Интерес к скоморохам как исполнителям былин в древности оказал влияние на собирательскую работу в регионах Севера, что позволило открыть на Пинеге гнездо скоморошьих поселений и богатую эпичор-кую традицию хорошей сохранности (собиратели А. Д. Григорьев,

1 Вестник Европы. 1897. № 7. С. 405-408.

10

Н. Е. Ончуков, А. В. Марков и др.). В заключительной части вступительного раздела кратко рассмотрено возможное влияние скоморохов и их словесного искусства на литературу древней Руси.

В разделе «Киевский цикл былин в переработке скоморошьей среды» рассмотрены важнейшие сюжеты, тронутые в той или иной степени скоморошьим влиянием. Границы хронологического порядка для Киевского цикла определены рядом ученых: Б. А. Рыбаков, Р. С. Липец, В. П. Аникин. «Если в понятие Киевской Руси включать русскую историю с IX по первую треть XII в., то окажется, что все былинные сюжеты укладываются в эти приблизительные хронологические рамки», — считает Б. А. Рыбаков (Древняя Русь. Сказания. Былины. Летописи. С. 4). Его точку зрения поддержала Р. С. Липец: «...концентрация богатырских дружин при дворе киевского князя, даннические отношения соседних земель, самоуправство в семейно-бытовой сфере, отзывающееся еще бытовым строем, отсутствие упоминаний о более поздних феодальных раздорах, бытовая обстановка — все говорит о том, что в былинах нашел отражение начальный этап становления раннеклассового государства» (Эпос и Древняя Русь. С. 12). «В эпоху существования Киевского государства был переработан архаический пласт мифов и преданий», — развивает их точку зрения В. П. Аникин (Русский богатырский эпос. С. 78-79). В Киевский период своеобразные бытовые условия были питательной почвой для эпоса. Еще в полную силу жили языческая обрядность, магия жертвоприношения. Автор Начальной летописи признавал, что люди его эпохи — только словом нарицающиеся христиане, а на деле - «поганьски живуще». Историк русской церкви Н. К. Никольский утверждал: «В тайниках народной коллективной психологии религиозные представления укореняются глубоко. Они составляют регулятор народной общественной жизнедеятельности, перемена которого на проходит без потрясений» (О древнерусском христианстве... С. 5). Эта особенность народной психологии наложила печать на состояние киевского эпоса. Новые элементы христианской морали лишь постепенно проникали в былины, отражавшие языческие представления киевлян. Искусство скоморохов украшало быт и боярско-княжеский, и простонародный, поэтому о них упоминают былины как об участниках многих событий, их приглашали для музыкальной игры на пирах, вероятно, для пения «славы» князьям и дружине, а лучшие и искуснейшие в музыке и пении богатыри князя Владимира сравниваются с ними и нередко превосходят их качеством игры и даже импровизации.

Далее рассматриваются сюжеты киевских былин в условной последовательности, чтобы показать постепенное нарастание влияния скомо-

11

рошьей среды: от вкраплений религиозно-христианских элементов до относительно новых трактовок главных персонажей при внесении исполнителями-певцами комических формул и оценок. Они наиболее полно сохранились в текстах олонецких, пинежских, мезенских и печорских, в процессе анализа текстов они особо выделены и рассмотрены. Некоторые былины сохранили скоморошьи вставки и концовки. Ка-лика-нищий из села Красные Ляги спел концовку в 16 стихов. Она начинается описанием русских просторов, а заканчивается в скоморошьем шуточном тоне: в ней сказались и далекие скоморошьи маршруты, и бывалость, и опытность в контактах с женской половиной населения: «А дешевы поцелуи в Белозерской стороне... А широки подолы — пу-дожаночки, / А и дублены сарафаны по Онеги по реки» (ср.: Гф., № 60). В особый раздел выделен Новгородский цикл былин. В новгородских текстах особенно отчетливы черты скоморошьих переделок. Условия жизни богатого торгового города благоприятствовали притоку в него скоморохов и развитию их искусства. Густота скоморошьих поселений в Новгороде и вокруг была чрезвычайно велика. Н. Финдейзен составил карту по данным некоторых писцовых книг по новгородским пятинам. В новгородских посадах и слободах были целые улицы, населенные скоморохами. Неслучайно именно новгородских скоморохов вывез в Москву по приказу Ивана IV Грозного дьяк Осетр Субота. «Следы скоморошьей техники в былинах, несомненно уже новгородских, позволяют говорить, по крайней мере, о новгородской школе скоморохов. Скоморошество было своего рода отхожим промыслом. И вряд ли то скопление скоморохов, которое засвидетельствовано вокруг Новгорода, обслуживало только свою область», — считал А. А. Морозов (Скоморохи на Севере. С. 115-116). Скоморошество в Новгороде имело очень древние традиции: новгородский князь Всеволод Мстиславич (княжил в 1078-1093 гг.), по сообщению летописи под 1135 г., «возлюби играти и утешатися». Вероятно, такого рода «утешения» были любимы и населением города. Большим своеобразием отличался новгородский эпос, о чем можно судить по немногим дошедшим до нас образцам, сохранившим ценные исторические реалии. Именно в Новгороде уцелели былины самих скоморохов о новгородских скоморохах («Гость Терентище»), занесенные позднее на север, принадлежавший в значительной части Новгороду. На Пинеге сохранилась замечательная былина о путешествии Вавилы со скоморохами, которые оказались святыми Кузьмой и Демьяном. Большое значение для культуры населения, в том числе и для скоморохов имел высокий уровень грамотности (к 1989 г. в Новгороде были найдены 694 берестяных грамоты). Такие былины как «Сад-12

ко», «Василий Буслаев», «Хотен Блудович» сохранили живым исторический аромат новгородского быта: гусельная игра на пирах в исполнении наилучшего гусляра, бои на Волховом мосту, присутствие на пирах жен знаменитых горожан, их ссоры и пр. Особо выделены при рассмотрении новгородского цикла былины о скоморохах. Конечно, вопрос о литературно-поэтическом авторстве скоморохов не имеет под собой почвы, так как может решаться только гипотетически. Скоморохи, в силу своего профессионализма, были блестящими выразителями художественных представлений и исторических понятий народа, но в пределах существовавшей в их время традиции. На нее опиралось их творчество в мотивах и образах, в композиции и стиле. И это не позволяло им осознавать себя авторами, но в борьбе за судьбы своего искусства им приходилось иногда заявить о себе. В двух былинах они предстают «главной движущей силой в развертывании фабулы»: это уникальная былина «Вавило и скоморохи» и редкая, с анекдотическим сюжетом «Гость Те-рентище». В последней старине сохранилась идеализированная самохарактеристика скоморохов и название конкретных мест самого Новгорода. После разгрома его, учиненного Иваном IV Грозным, город опустел, большое число жителей было убито, часть выслана, кое-кто успел убежать и скрыться. Из писцовых книг видно, что немногие оставшиеся скоморохи, обнищав в разоренном городе, разбрелись или умерли.

В последней части главы рассмотрен Московский эпический цикл XVI века: «Кострюк» (песня о женитьбе Ивана Грозного на черкесской княжне, известна более чем в 100 вариантах), «Старина о большом быке» (два варианта), и поздняя скоморошья переделка былины об Илье Муромце и станичниках, известная под названием «Стрельцы» (два варианта).

XVI век был знаменательной вехой в истории скоморошества и периодом расцвета всего скоморошьего искусства, в ту пору сравнительно свободно развивавшегося. Время Ивана IV воспето в новом виде эпических песен, получивших название исторических. На расцвете их сказалось влияние самого царя, его любовь к песням про его время, интерес к сказкам и преданиям, к скоморохам с их музыкальными талантами и сценической игрой. Цикл песен о Кострюке, брате новой царицы, сохранил много ценных исторических деталей. С. М. Соловьев заметил: «Народные сказания и песни, искажая главные события, верно,сохраняют некоторые мелкие черты».2 В песнях и сказках появляется представление о сильном Московском царстве, образ новой его столицы,

Соловьев С. М. История России... Кн. 4. Т. 7. М„ 1961. С. 186.

13

славной, белокаменной, с соборными церквами, с большим колоколом возникает в песенных текстах. Эпоха Грозного давала обильный материал для фольклора; не полностью, но в своей значительной части он уцелел для периода записи и сохранился до XIX в. Памятником этой эпохи осталась и «Старина о большом быке». Эту редкую былину (была известна двум певцам) нельзя понять без выяснения исторических фактов, отраженных в содержании и снятия исторических наслоений более ранних эпох в самом сюжете. При анализе учтены все сохранившиеся фрагменты текста, известные в публикациях. Упоминание приказчиков, «людей» Строганова, Василия Рободановского, Путяты позволяют отнести появление былины к XVI веку. При выдержанной эпической форме содержание ее не типично для былинного эпоса, в нем нет характерных эпических примет: сюжет не героичен, а прозаичен, главные персонажи — люди из городских ремесленных низов. Это произведение имеет двойную природу: былины и баллады, оно переходное и показывает наметившийся в фольклоре постепенный рост новых качеств и стремление к исторической достоверности. Однако, если взять все варианты текстов в двух их редакциях, то видно большое количество искажений. По времени записи видно, что основные искажения появлялись в периоды, все более отдалявшие эпоху Грозного от позднейших исполнителей, когда не только забывались исторические имена, но терялся даже самый смысл событий, о которых велось повествование.

Некоторые сюжетно-композиционные формулы оказываются одинаковыми с эпикой сборника Кирши Данилова: голова кормить, головы отстать, угощение толокном с молоком и начинка пирожков из толокна с крупочкой (толокно в ту эпоху, видимо, любимая еда простонародья). Сходство словесных и композиционных формул — это подтверждение того, что изображалась одна эпоха, одни и те же черты быта и нравов. Бросается в глаза некоторое сходство с песней «Усы». Запев былины в виде музыкального наигрыша «Ай, диди, диди, диди, диди, диди!», симпатии к таким персонажам, как вор-гудошник, игрок и плясун, ловкий Зеновка, укравший быка и сумевший вовремя исчезнуть, чтобы не терпеть наказания, его связи с представителями волжской вольницы и другие особенности текста убеждают, что «Старина о большом быке» возникла в среде, близкой к городским низам, скорее всего — в среде скоморохов. Лексические пласты, сохранившиеся в языке старины, позволяют отнести его к XVI — началу XVII в.: оприче — кроме, вязиво — веревка, торжище, харчевники, гудочник, поспешники и др. — это лексика писцовых книг XVI столетия. Отчетливо заметны следы северорусского говора: люди-ты, из тое горенки, степи рукой не добыть, на

14

шестьсот рублев становых костьев, набить спину, слупить кожу, на слых выговаривать.

Изменения текста при его долгой жизни неизбежны. Важно, что они длительное время не затрагивают основного смысла, а касаются сначала отдельных языковых форм. При этом сохраняется композиционное и художественное единство — важнейший признак жанра. В «Старине о большом быке» такое единство сохранено.

Глава III. Скоморохи в песнях и сказках.

Глава, как и предыдущие, имеет три раздела: 1. Скоморохи и песня; 2. Скоморохи и сказка; 3. Ерш Ершович. Возможные истоки образа и мотивов.

В 1-м разделе учтены и рассмотрены упоминания о скоморохах и их действиях. Выделены два аспекта: доброжелательно-благодушное отношение к ним народа: «высоко себя ведут», «люди вежливые», с ними весело на игрище, они привлекательны как женихи. Другой аспект — сдержанно-отрицательные оценки, выражающие не подлинное, а скорее показное отношение: хозяин отдал дочь за дудника: «Дух святы з нами! Не тут кажучи, споминаючи, / 3 димом, з чадом з нашея хаты! За дудника!». Однако подарком — воз сопелок — все довольны. По песне на нем «Голевой кафтанчик-полудурьице (короткий), Миткалинова рубашка белеется, Скомороховы монетки трепещутся» (Шейн, № 784); по другой: «не пробучена рубашка по пятам», но «опоясочка шелковень-кая, 25-рублевенькая» (Шейн, № 610). Население ждет скоморохов: «Еще кто бы накутал-намутил, / Еще кто бы поскакал, поплясал?» Их появление картинно: «Шли, шли, шли скоморошки / Вверх гузном по дорожки». В песнях сохранился и образ скомороха, и появление скоморошьей ватажки, упоминается также и хождение по канату, и «молодец-плясунец», и «скрипка-гудок», и гусли на коленях и пр.

Во второй части раздела рассмотрены следы скоморошьего репертуара. Это песни о трагических семейных коллизиях, «о происшествиях невеселых, но трактуемых юмористически» (Пропп): «На базаре сын отца продает», «Зять на теще капусту возил». Песни с элементами социального протеста выражают его завуалировано, иносказательно («Зуек»).

В особый раздел выделены песни «удалые» («Усы», «Поп Емеля», «Рыболовы»). Особо рассмотрены песни с антиклерикальными мотивами, с элементами бытового глума (песни о куме), «небылицы», «нескла-духи», «небывальщины» — «песни, которые с наибольшей степенью

15

вероятности можно счесть результатом прямого авторства скоморохов».3

В заключительной части раздела рассмотрены некоторые, наиболее приметные особенности скоморошьего стиля.

Во втором разделе «Скоморохи и сказка» рассмотрены образ скомороха по его изображениям в сказке, упоминания скоморохов в инициальных и финальных формулах, наконец, сказки из репертуара скоморохов, рассказываемые в разных социальных группах общества. Сказка как жанр, известный с незапамятных времен, отделившаяся постепенно от мифа, на каком-то далеком этапе своей эволюции была использована и скоморохами, включалась ими в свой репертуар. Она еще сохраняет полуязыческое значение оберега, а народе поддерживается вера в сакральный характер сказочного повествования, магическое значение тройного числа медиальных формул в тексте и пр.

«Баянье басен» осуждается церковью уже в XII веке, но гипотеза, что оно входило в репертуар скоморохов и они оставили в сказке свою печать, была поддержана многими современными учеными-сказко-ведами: М. К. Азадовским, А. И. Никифоровым, Э. В. Померанцевой, Д. М. Молдавским, Н. Л. Бродским и др.

В работах В. Ф. Миллера, С. В. Савченко, Н. Д. Бродского выражена уверенность, что сказка складывалась в особой профессиональной среде, где создавалась и накапливалась своеобразная сказочная «обрядность»: богатство и разнообразие украшающих текст формул, переходных, позволяющих слушателю отключиться и снять напряжение, замечательных по образности начальных и финальных. Они отшлифовывались, варьировались, в зависимости от места и среды, от социальных интересов слушателей: от царской спальни до крестьянских полатей. В науке существует мнение, что становление сказочной формы в русской устной поэзии происходило с XI по XVII век, Т. е. в период, известный появлением и участием скоморохов в обществе. В цветной заставке Евангелия 1358г. приплясывающий гусляр в темно-синем кафтане, красном колпаке и красных сапогах, по мнению Н. Ф. Финдейзена, скоморох. В финальных формулах сказок рассказчик обычно награждается синим кафтаном, красными сапогами и колпаком — красный «дурацкий» колпак, после чего его выталкивают в шею. Придворных потешников и музыкантов еще в XVI и начале XVII вв., соблюдая верность существовавшей традиции, тоже награждали отрезами синей материи,

Сперанский М. Н. Русская устная словесность. Т. П. Былины, исторические песни. М., 1919. С. LVII.

16

красными сапогами и колпаками. Иностранных музыкантов и актеров награждали иначе: отрезы зеленой, белой и желтой материи упоминаются в разрядных книгах. Музыкальные инструменты в сказках изображены как предметы волшебные: «чудесный» рожок, «райская говорящая», «волшебная» дудочка, гусли - «самопевцы и самогуды», «сами песни поют, сами пить подают». Музыканты в сказках всегда талантливые умельцы, их игра необыкновенна: все пляшет — люди, животные, даже стадо свиней и предметы. Эти сказочные черты в отношении к музыке подтверждают глубокую древность сказки, ее связь с древнейшими же языческими культами и оберегами. В сказках скоморохи появляются как персонажи эпизодически, реже — как основные. Наиболее популярен был сюжет про скомороха: «Вавило Московский», известный в литературе по обработке Н. С. Лескова «Скоморох Памфалон». На Урале были известны сказки о Веселых (одно из названий скоморохов в народе): одна в записи Д. К. Зеленина, другая — Н. Е. Ончукова, третья — В. П. Бирюкова. В районе Каргополя и в бывшей Олонецкой губернии записана сказка «Иван Веселый» (Московский) с тем же сюжетом, что и Вавила-скоморох у Д. Н. Садовникова, но сюжет значительно сокращен. Возможно, это лишь крохи, чудом уцелевшие от сказок о скоморохах, благодаря вниманию к ним писателей-этнографов: С. В. Максимова «Швецы», О. Э. Озаровской «Вавила Московский», Д. Н. Садовникова «Вавило-скоморох».

Сказка о Вавиле скоморохе опровергает отрицательную и тенденциозную их обрисовку в легендах религиозно-учительной литературы, утверждает нужность и святость скоморошьей профессии. Сказка возникла в период самоутверждения скоморохов в религиозно-философских спорах первых веков христианства. Только симпатией народа к скоморохам можно объяснить долгую жизнь этой сказки.

Сказки в репертуаре самих скоморохов — это, по-видимому, сказки о царе эпохи Ивана IV Грозного. Краткие записи сказок о Грозном были сделаны в XVII в. для английского врача С. Коллинза, который провел девять лет при дворе Алексея Михайловича. Из 10 текстов Коллинза А. Н. Веселовский отобрал две как подлинно народные: «Горшеня», «Царь и вор». Ко времени Ивана Грозного можно отнести сказку о Бор-ме-ярыжке. Происхождение ее связано, с рукописной повестью о Басар-ге и Сказанием о Вавилоне.

Возникновение крупного ядра разных видов народной прозы вокруг исторической фигуры Ивана IV Грозного по-своему симптоматично и указывает на несомненное участие скоморохов, их своеобразный такт, подсказанный самим народом и его общим взглядом на деятель-

17

ность царя. С течением времени в сказках, легендах, преданиях и даже песнях о Грозном живые черты эпохи постепенно исчезают, но сюжеты и отдельные мотивы остаются, хотя нередко утрачено само имя царя.

Обилие «небывалыцин-неслыхалыцин», сказочных пародий на полулегендарные сказки о странах блаженства, скорее всего также связано с репертуаром скоморохов, вероятно, по далекой традиции, полученной в дальних странствиях по странам заморским вместе с каликами, достигавшими в своих хождениях «Святой земли».

Раздел 3. Ерш Ершович. Возможные истоки образа и мотивы.

Как известно, существуют списки рукописной повести об Ерше Ершовиче сыне Щетинникове и наряду с ними сказки. Большая часть исследователей полагает, что сказка возникла под влиянием литературной традиции. Некоторые ученые: Шляпкин, Пропп, Адрианова-Перетц, Костюхин и другие сказковеды допускают, что сюжет повести мог иметь фольклорные истоки.

До 1930 гг. было известно 29 списков повести о Ерше и 32 сказочных текста. Из 29 списков шесть в настоящее время утрачены. Из 32 сказок пять представляют почти идентичные варианты или перепечатки, не считая отдельных фрагментов. Их сопоставительный анализ показывает, что сюжет существовал в устной традиции и в виде сказки, и в виде драматизированной сценки, которая в XVII веке была записана, возможно не одним лицом, отсюда большое число списков. Специалистов озадачивает отсутствие единой последовательности в развитии сюжета, поэтому возникла большая разница в классификации по редакциям.

Сопоставительный анализ показывает, что сюжет о Ерше возник в русле древних скоморошьих традиций. В нем есть установка на смехо-вой тип фантастики. В процессе варьирования в устном бытовании сказка притягивала разные фольклорные мотивы, содержавшие локальные приметы отдельных мест. В этом виде сказка о Ерше вошла в репертуар поздних скоморохов, которые разнесли ее по регионам своего пребывания. В дальнейшем, передаваемый устным путем текст забывался, искажался, вновь подвергался воздействию новых локальных традиций. Так возникло большое число его вариантов.

В специальных работах специфика произведения о Ерше не была изучена исчерпывающим образом во всем разнообразии и сходстве его компонентов. Лишь Шляпкин обратил внимание на необычность сюжета и предположил, что повесть создана на основе отдельных скоморошьих пародий. Две из них, шуточные челобитные, он опубликовал вместе со списком повести. В. В. Митрофанова выделила среди сказок

18

три текста, о которых заметила: «Возможно, что все три текста — фрагменты какого-то скоморошьего варианта сказки о Ерше, веселой, задорной, состоявшей из цепи эпизодов» (Русский фольклор. 13. С. 174). У скоморохов были причины, чтобы приглядеться к судебным порядкам, поскольку регионы их" пребывания постоянно ограничивались грамотами удельных князей: запрещалось играть в монастырских селах, бобровых деревнях, появляться без специального приглашения. В случае нарушения рекомендовалось «высылать вон беспенно», но мог быть и вызов к князю или его дворецкому: «А учнут скоморохи играти, и яз тех велел имати... и ставить перед собою, перед великим князем» (из грамоты 1522 г. великого князя Василия (ААЭ. I. № 140)). Формула «поставить перед», видимо, была и в судебном обиходе, и была введена в повесть хорошо знакомыми с ней скоморохами. Ерш: «Я готов перед суд стать, ответ дать», «И поставили сельдь перед судьями» (Ровинский, № 173). Второе обстоятельство — выяснение среды, где реализовался сюжет о Ерше. По мнению специалистов — г. Ростов, а место действия

— Ростовское озеро. В географической номенклатуре Ростовского края можно найти подтверждение этой гипотезы, трактуя среду возникновения как скоморошью. Ростовское княжество со временем разделилось на множество уделов: «В Ростовской земле князь в каждом селе», «У семи ростовских князей один воин», были и свои «потешные». Скоморохи густо заселили край, что отразили названия: Байки, Басенково, Бубнове, Гудилово, Дудкино, Смыково, Сопелки, Трубино, Скокове и пр. Ростовское озеро и земли при нем были предметом постоянных тяжб между князьями и Троице-Сергиевским монастырем. Рыболовная слободка, поставлявшая некогда рыбу «на дворец» и для ростовского митрополита, почти прекратила свое существование. Третий фактор — обилие скоморошьих мотивов в ростовском фольклоре. Показательно, что в основе сказки использована небылица о говорящих рыбах. Она притягивала один за другим мотивы других небылиц: изображение ерша

- «как мясное бычище», «бока его терлись о берега реки», «хвост был как большого судна парус» и пр. При этом сказка о Ерше не типична для сказок о животных и животного эпоса в целом. В ней есть обращения к слушателям, повторения устойчивых формул в самом повествовании, финал также состоит из небыличных формул: «Писала стерлядь своим долгим носом», «Печатал рак заднею клешней». Каждый образ в сказке и весь текст в целом имеет, по мнению В. А. Бахтиной, «характер ясно выраженного иносказания, близкого к аллегорическому». Центральный персонаж — зооантропоморфный образ с двойной природой человека и рыбы. Его социальная сущность затушевана. Это постоян-

19

ный скиталец, странник, то ли сынчишко боярский, то ли крестьянин. Подобное намеренное затушевывание в фольклоре обычно связано с действиями скоморохов. Кем бы ни был назван Ерш, его действия не подтверждают указанного социального положения, зато обнаруживаются следы устойчивой народной традиции: народных острословов навивали «ершами», известна песня-игра про Ерша-гуляку, вероятно, тоже скоморошьего происхождения. Он просится на барский двор «погулять», за деньги получает туда доступ - и «взвеселилась тут ершова голова». Ерш неоднократно подчеркивает свою известность во всех слоях народа: «Знают меня на Москве и в иных городах большие князи и боя-ря, и дворяня, и подъячия, попы и диаконы, гости в гостинной сотни». Будь ерш крестьянином или захудалым дворянином, у него не было бы причин хвалиться столь широкой известностью. В характеристиках истцов и свидетелей отразилось разное отношение к ершу: сначала сочувствие: «приволокся в зимнюю непогожую пору», «доброго человека как не пустить?», но оказывается, что он «плут», «бражник», «абмерщик, абворщик», «блудник» и т. д. Определенный подтекст есть и в групповой характеристике ершей: «А нынеча ерши стали болши, откуд взялись, откуд поднялись, из какой реки, из какой протоки?» (Русская демократическая сатира. С. 12).

В традиционный для сказки зооантропоморфный тип привносятся не свойственные ему элементы конкретности и грубого натурализма: «Ерш с головы костлив, с дыра дрислив», у налима «брюхо большое, глаза заплыли, губы толсты, язык короток», он отказывается быть свидетелем: «Судья меня спросит на очи, я ево слюнами забрыжжу». Старинная традиция скоморошьего балагурства запечатлена в эпитетах: «Лещь-лещище, широкое хвостище», «Линь толстой, а ум простой». В композиции произведения значительна роль диалогов: «Судья спросил леща», «Ерш сказал», «сельдь сказала», за этими краткими ремарками следует диалог. Елец-стрелец в качестве судебного пристава послан к ершу. Он лаконично сообщает о цели прихода. Ерш учит его вежливости: «Ты бы не так пришел, не то слово нашел: Батюшко Ерш, здорово ли живешь, хорошо ли бридишь, далеко ли видишь?» В суде лещ представляет свидетелей, ерш их отводит, судьи допрашивают ерша, свидетели отвергают или подтверждают его показания. Сцена суда сплошь состоит из диалогов, занимая значительную часть текста. В сказках сцены суда нет, лишь упоминания о судилище. Сказки сократились в щю-цессе устного распространения, зато в них включен небыличный мотив горящей воды, пожара Ростовского озера, а в повесть — эпизоды с обманом сома или осетра, заманивание их в невод. И. И. Шляпкин спра-

20

ведливо считал, что отдельные мотивы могли существовать самостоятельно, наподобие байки о щуке зубастой.

Сюжет о Ерше, в каком бы виде он сначала ни возник, трансформировался постепенно, насыщаясь местными реалиями, небылицами и балагурством. Он сохранил до XX в. печать высокого профессионализма своих творцов, независимо от того, в письменном или устном виде хранилось произведение.

Скомороший характер швести о Ерше подтверждает и дополнявшая ее прибаутка о его ловле и приготовлении из него ухи. Рифмованная, ритмичная, то подробная, то краткая, она служит завершением истории о Ерше и дважды встречается как самостоятельная сказка (вологодская, пермская). Как и песня-игра о разделе бычка, эта прибаутка сохраняет реальные детали приготовления общественных трапез-братчин, в которых участвовали скоморохи.

Итак, сюжет о Ерше возник в русле древних скоморошьих традиций, и заключает в себе установку на смеховой тип фантастики.

Заключение.

В работе рассмотрены и проанализированы сохранившиеся наиболее заметно следы творчества скоморохов, их влияние в различных видах устного народного поэтического творчества. Упоминания о них как организаторах и участниках обрядового праздничного веселья и игрищ молодежи, их исполнительство былин, песен и сказок, шутки-прибаутки, сама актерская игра были впечатляюще яркими, настолько, что народ по истечении трех столетий сохранил память о их выступлениях, фрагменты их репертуара, изменявшегося со временем, но сохранявшего характерные черты их искусства и мастерства, легче всего запоминавшиеся.

Художественное богатство русского фольклора и песенного его фонда в особенности, мелодическая самобытность которого вызывала восхищение иностранных ученых специалистов еще в XIX в. (Вестфаля, Ф. Миклошича и др.) в значительной степени можно объяснить многовековым влиянием скоморошьего искусства. В наше время американские, английские и бельгийские исследователи неоднократно выражали интерес к русскому фольклору. Элизабет А. Уорнер писала: «Специалист по фольклору, независимо от сферы интересов, обнаружит в России столь богатый и разнообразный материал, какой едва ли найдешь в Западной Европе».4

* Театр: Научный реферативный сборник. Вып. 1. М., 1983. С. XI (реферат ис-

21

Рассматриваемая работа не раскрывает с исчерпывающей полнотой всех аспектов проблемы при выяснении значения скоморошьего искусства в русской народной культуре. Возможна постановка вопроса о влиянии его и на культуру народов Поволжья. Особого внимания заслуживает изучение пословиц в указанном аспекте, а также специальное изучение фольклора промысловых артелей: бурлаков, швецов, пимокатов, пастухов и коновалов и других перехожих ремесленных групп, к которым могли примыкать скоморохи, когда закончилась «эпоха великой скоморошьей игры» и начался период ее угасания.

, Скоморошество как социальное и культурное явление сходит со сцены. Вместе с ним практически заканчивается полнокровная творческая жизнь основных устно-поэтических жанров: прекращается естественное развитие эпоса и художественно полноценной исторической песни; прекратилось творческое развитии многообразных форм обрядового фольклора. Возникают процессы контаминации, сокращения и искажения обрядовых действий и текстов, утрачивается характер сакраль-ности компонентов, составляющих обряд. Развитие сказки, по наблюдениям Э. В. Померанцевой, закончилось к началу XVIII в. Шло лишь варьирование и контаминирование отдельных сюжетов, мотивов. Оно сопровождалось постепенным обеднением и забыванием красочных сказочных формул и всей обрядности в целом, сохраняемой лишь талантливыми мастерами народного художественного слова. Аналогичные процессы в народной лирике наблюдал и выявил В. С. Бахтин. Его вступительная статья к сборнику русских народных песен, записанных у переселенцев из России за рубежом, еще ждет публикации, что после смерти автора и составителя, мало обнадеживает. В народной песне усиливается влияние литературно-музыкальных ансамблей, но влияние это творчески непродуктивно.

С уходом скоморохов русская народная культура постепенно утрачивает исконно традиционный характер. Их искусство, «само бывшее песней народа, веселой, жизнелюбивой, вольной и прекрасной» обогатило поэтическим многоцветьем, мелодическим богатством, разнообразием художественных приемов народное поэтическое слово. Учет сюжетов и мотивов фольклора, произведенный автором данной работы, позволил значительно расширить и углубить представления об искусстве скоморохов как чрезвычайно своеобразном и огромном по своему

кусствоведа А. Ципенюка: Uorner E. A. Panch piple theater. Paris. 1977. 257 p. Zguta R. Russian Minstrels: a History of the Skomoroki. Oxford. 1978).

22

значению и последствиям явлении русской национальной культуры в целом, и в фольклоре в особенности.

Основные положения монографии отражены в следующих публикациях:

1. Скоморохи и фольклор. СПб., изд. Алетейя. 2001. 524 с. (33 п.л.).

2. Рассказы В. Г. Короленко о бродягах и фольклор // Рус. фольклор: Материалы и исследования. М.; Л.,1960. Вып. 4. С. 240-267.

3. К вопросу о поэтике подблюдных песен // Рус. фольклор: Проблемы художественной формы. Л., 1974. Вып. 14. С. 74-100.

4. Русские и болгарские припевки к гаданию // Русско-болгарские фольклорные и литературные связи. Л.,1976. Т. I. С. 96-119.

5. Фольклор о Грозном у П. И. Мельникова и Н. К. Миролюбова [С публикацией статей «Путь Иоанна Грозного» и «Сказание о последнем походе Ивана Васильевича Грозного»] // Рус. фольклор: Фольклор и историческая действительность. Л. ,1981. Вып. 20. С. 107-157.

6. К вопросу о традиции в фольклоре («Старина о большом быке» в свете историко-этнографических данных) // Рус. Литература. 1982. №2. С. 158-181.

7. О влиянии поэтических традиций скоморохов в фольклоре Чайковского района Пермской области // Сб. П. И. Чайковский и Урал. Ижевск, 1983. С. 75-85.

8. Фольклорные материалы в архиве П. С. Богословского // Фольклор Урала: Бытование фольклора в современности. Сб. научных трудов. Свердловск, 1983. С. 137-158.

9. Собрание народных песен П. В. Киреевского: Записи

П. И. Якушкина / Вступ. статья, подготовка текстов, коммент. и указатели. Отв. редактор А. А. Горелов. Л., 1983; Записи П. И. Якушкина. Предисловие, подготовка текстов, коммент., указатели. Отв. редактор А. А. Горелов. Л., 1986. Т. 1. 342 с.; Т. 2. 326 с.

10. Следы творчества скоморохов в традиционном песенном фольклоре // Рус. литература. 1985. № 2. С. 113-127.

11. Скоморохи и фольклор // Рус фольклор: Этнографические истоки фольклорных явлений. Л., 1987. Вып. 24. С. 44-64.

12. Скоморохи и сказка // Рус. литература. 1988. № 2. С. 58-76.

13. Скоморохи и волочебничество // Рус. литература. 1989. № 2. С. 22-40.

24

14. Скоморохи и свадьба (К вопросу об эволюции отдельных моментов обряда) // Рус. фольклор. Л., 1988. Вып. 25. С. 23-37.

15. Скоморохи и календарно-обрядовая поэзия // Рус. фольклор: Межэтнические фольклорные связи. Л., 1993. Вып. 27. С. 148-164.

16. Ерш Ершович. Возможные истоки образа и мотивов // Труды Отдела древнерусской литературы. СПб., 1994. Т. 47. С. 250-268.

17. [Эротические] песни, записанные П. И. Якушкиным / Статья, публикация и примечания 3, И. Власовой // Русский эротический фольклор. М., 1995. С. 50-56.

18. Похороны дударя: Песня и обряд // Экспедиционные открытия последних лет. Сб. статей. СПб., 1996. С. 61-71 (в соавторстве с М. Лобановым).

19. К вопросу о наследии скоморохов // Сохранение и возрождение фольклорных традиций. Сб. научных трудов. М., 1996. Вып. 7. С. 69-89.

20. «Сибирская тетрадь» Ф. М. Достоевского. Примечания / Достоевский Ф. М. Поли. собр. соч.: В 30 т. Л., 1972. Т. 4. С. 310-323 (в соавторстве с И. М. Юдиной).

Из указанных 20 работ две написаны в соавторстве. В 18 работах всего 1568 с., 96 п.л.