Евтушенко Эмилия Анатольевна

МИСТИЧЕСКИЙ   СЮЖЕТ В   ТВОРЧЕСТВЕ   Ф.М.ДОСТОЕВСКОГО

Специальность-10.01.01. - русская литература

Автореферат

на соискание учёной степени кандидата филологических наук

Самара 2002

Работа  выполнена  на   кафедре  русской  литературы   и  фольклора филологического факультета Башкирского государственного университета.

 

 

 

ОБЩАЯ   ХАРАКТЕРИСТИКА   РАБОТЫ

Проблема мистицизма Ф.М. Достоевского, переведенная в русло поэтики, про­должает оставаться актуальной в современной науке. На наш взгляд, она до сих пор не получила полного общетеоретического и практического решения. При решении дан­ного вопроса необходимо опираться на фундаментальные традиции литературоведе­ния и философии, представленные работами основателей изучения мистицизма писа­теля (Вл. Соловьева, Вяч. Иванова, Н.А. Бердяева, С.Н. Булгакова, В.В. Розанова, Л.И. Шестова, Д.С. Мережковского, В.В. Зеньковского, И.О. Лосского, П.А. Флорен­ского), трудами литературоведов (Ин. Анненского, Б. Энгельгардта, Л. Пумпянско­го, Ю. Айхенвальда, Л.П. Гроссмана, М.М. Бахтина, К.В. Мочульского, Г. Мейера, Ю.М. Лотмана, Р.Г. Назирова, Е.М. Мелетинского, Г.С. Померанца, Р.Я. Клейман, В.Е. Ветловской). Мы учитываем и достижения западной науки в данной области (статьи и монографии Р. Лаута, Л. Аллена, К. Накамуры, Р.Л. Джексона и других).

В научной литературе о Ф.М. Достоевском сложились разные концепции худо­жественного мистицизма вплоть до чисто богословских (Г.Г. Ермилова, Т. Касаткина, Е.А. Трофимов). У религиозных исследователей мистицизм рассматривается расши­рительно, преимущественно как идеологический феномен. Базу для этого заложил еще Вл. Соловьев, который дал трактовку творчества писателя в духе своего «софий-ного» идеализма, впервые придав мифологеме Софии у романиста мистический ха­рактер и объявив его произведения таинственной эманацией личности автора.

Важные идеи для разработки нашей проблемы содержат труды И.О. Лосского, Л.М. Гроссмана, К. Мочульского, которые определяют характер личной религиозно­сти Ф.М. Достоевского и показывают, что мистика является важной реалией не толь­ко его творчества, но и биографии. Концепция Вяч. Иванова заключается в том, что романы-трагедии писателя представляют собой катастрофу мистически отъединенных друг от друга сознаний, наиболее полно воплощают дух Диониса и идею Вечной Женственности. Такой метод исследователь называет «мистическим символизмом», основанным на интуиции высшей реальности. Н.А. Бердяев расценивает гностицизм Ф.М. Достоевского (мир - это «плен», «злая иллюзия», «хаос», укрывающий живое бытие - «добрый космос») как попытку мистически восполнить разум европейской

ялософии, потерявшей живое бытие. В.В. Зеньковский рассматривает взгляды писа­ли как своеобразное проявление почвенничества, религиозно-мистического понима-1Я русской культуры, подчеркивая иррациональность пути его героев к добру, глубо-/ю веру в «мистические корни» духовного развития нации.

М.М. Бахтин выдвигает ряд важных положений в области теории сюжетосло-ения Ф.М. Достоевского. Он формулирует понятие «социально-биографического» ожета, за рамки которого выходит гениальный романист, акцентируя иррациональ-ые связи между людьми и событиями, В работах Р.Г. Назирова это явление квали-ицируется как «сюжетный мистицизм», связанный с эффектом двойной объяснимо-ги действия и особой формой мистической трагики.

Богатая научная традиция позволяет развить плодотворные идеи отечественных западных исследователей и найти  собственный ракурс многоаспектной проблемы, е претендуя на однозначность трактовки произведений такого сложного и многоли-ого художника, как Ф.М. Достоевский.

Актуальность диссертационного исследования определяется стремлением оказать мысль о том, что реализм XIX века в самых высоких своих проявлениях лубоко связан с мистикой, а также сформулировать основные принципы поэтики шстического сюжета, реализованной в «Преступлении и наказании», «Идиоте», «Бе-ах», и «Братьях Карамазовых». Мы исходим из того, что после каторги у Ф.М. Дос-оевского формируется особое отношение к проблеме сюжетности, особая концепция обытийности. Если его ранняя повесть «Хозяйка», выдержанная в романтическом iyxe, откровенно мистична, то в великих романах мистика уходит в глубину повест-ювания, носит скрытый, мерцающий характер. Новаторство писателя проявляется в гостроении внутри романных структур системы внефабульных связей, придающих шределённым событиям и связям мистический смысл, характер не разгаданной до чонца тайны. Этим концептуальным положением обусловлена необходимость чёткой дефиниции понятий «фабула» и «сюжет» применительно к творчеству писателя Его :южетный мистицизм проявляется в дополнительных, загадочных отношениях ме­жду героями или событиями, в результате которых сны, предчувствия или ощуще­ния персонажей становятся скрытым двигателем будущих событий, а не реакцией

на них, соединяя явления, внешне никак не связанные между собой, тайной связью. На фоне этого мистический сюжет мы понимаем как возникающее внутри романной конструкции самостоятельное ядро, элементы которого соотносятся между собой в иррациональном плане и выстраиваются от завязки к кульминации и развязке, либо имеющей подчеркнуто иррациональный характер («Преступление и наказание»), либо содержащей соответствующие коннотации («Идиот»}. В произведениях писателя мистический сюжет не выявляется открыто: связи между событиями устанавливают­ся иррационально, через систему тайн.

Мы стремимся по-новому оценить художественный мистицизм Ф.М. Достоев­ского не только как идеологическое, но и по преимуществу как поэтическое явление, с учётом многочисленных факторов, повлиявших на его формирование. Цельная карти­на позволяет охватить достаточно полный круг проблем, ранее рассредоточенных в специальных трудах.

В исследовании затрагивается проблема мифологизма писателя, но лишь в определенном ракурсе. В поэтике его романных сюжетов необходимо учитывать сложное взаимодействие философского, мифоидеологического, психологического, де­тективно-криминального и мистического планов, последний из которых прямо пере­растает во внутрисюжетное ядро. Принципиальная установка данной работы состоит в том, что под мистическим сюжетом понимается не комплекс архетипов и мифологем, а сюжетно-композиционное единство - конкретное поэтическое новообразование, в котором предельно усложнено понятие событийности. Своими произведениями Ф.М. Достоевский доказывает, что мистическими могут быть не только связи, не только подтекст, но и сами события - встречи с Божественным, потусторонним, личные пе­реживания, озарения, экстазы. Мистика может присутствовать в бытовой жизни че­ловека, позволяя ему временами ощущать тревожащий холодок вечности.

Объектом исследования является проблема мистического сюжета в совокупно­сти приемов и принципов его построения.

Предметом исследования служат романы «Преступление и наказание», «Иди­от», «Бесы» и «Братья Карамазовы» в соотнесении с эволюцией общей поэтики Ф.М. Достоевского.

ОСНОВНОЕ СОДЕРЖАНИЕ РАБОТЫ

Во введении обосновывается выбор темы, производится анализ литературовсд-еских н религиозно-философских трудов по избранной тематике, сжато определяется абочая концепция, а также в рамках короткого глоссария даются перспективные для [альнейших исследований термины и понятия, главное из которых - мистический южет.

Мы считаем, что для понимания природы и оригинальной поэтики мистическою 1еобходимо глубокое проникновение в те моменты биографии писателя, которые свя-;аны с нашей проблемой. С этим связана цель первой главы «Истоки мистицизма D.M. Достоевского» - выявление своеобразного взгляда художника на действитель-юсть, особого понимания им проблем сюжетности, квалификация влияний, питавших :го мысль. В числе внутренних источников его иррационализма мы выделяем сне-дифическую натуру, характер личной веры и болезнь, а в числе источников внешних -фистианские предания, традиции философии, европейской и американской литерату­ры, широкий отечественный контекст. Логика состоит в том, что различные влияния анализируются по степени их значимости в религиозно-мистической эволюции лич­ности, а в качестве итога даются литературные параллели.

Глава состоит из пяти параграфов: § 1. «Религиозно-мистическая эволюция ав­тора», § 2. «Проблема западных истоков», § 3. «Неоплатонизм в поэтической систе­ме», § 4. «Вопрос о гностицизме Ф.М. Достоевского», § 5. «Литературные посредни­ки мистицизма писателя». В них мы прослеживаем связи мировоззрения и творчества художника с библейскими традициями, православной культурой и европейской фило­софией, определяем характер его личной религиозности, а также устанавливаем ли­тературные истоки и переклички мистических мотивов и собственно мистическою сюжета.

В параграфе «Религиозно-мистическая эволюция Ф.М. Достоевского» доказыва­ется мысль о том, что детская религиозность, ранний «итальянизм», игра в готиче­скую мистику обусловливают раннюю тягу будущего писателя к эзотерической сто­роне религии, философии и искусства (круг чтения - А. Радклиф, Ч.Р. Метьюрин, До Квннси, Э.Т. Гофман, Ф. Шиллер, Ф. Шеллинг). Его религиозность и мистические

настроения до встречи с В.Г. Белинским объяснимы предрасположенностью ха­рактера и темперамента, семейным воспитанием, а также глубиной и эмоциональ­ностью веры. Учитывая важность указанных факторов, мы наследуем точку зрения авторитетных исследователей биографии и творчества романиста - Л.П. Гроссмана, В.В. Зеньковского, К.В. Мочульского. Но нас интересует собственный ракурс этой проблемы, а именно: драматический процесс формирования новой эстетической кате­гории художественного и публицистического мира писателя, то есть мистического сюжета.

Мы анализируем религиозный конфликт Ф.М. Достоевского с В.Г. Белинским, а психодраму несостоявшейся казни, опираясь на комментарий самого художника, трактуем как интереснейший жизненный сюжет, характерную для писателя модель: «та голова уже срезана с плеч моих» — страшная завязка, долгие месяцы в остроге -«существование в фобу», знаковая формулировка развязки - «воскресение из мёрт­вых». Полагаем, что для самого автора данных строк, а значит, и для нас, это не про­сто метафорика, но глубокое переживание чего-то очень важного, этапного. Такая ло­гика прямо соотносится с художественными произведениями. Ф.М. Достоевский структурирует жизненные мистические сюжеты, обобщает их, а позже создает им аналоги в великих романах. При этом тему воскресения он неизменно понимает мис­тически. «Сибирский перелом навсегда» в определенном смысле становится каталича-тором мистических ощущений и идей писателя.

Годы в Сибири - время мучительного поиска поддержки его вере в чудеса, оза­рения, в возможность человека в любой момент шагнуть за пределы мира вещей. Од­но из таких озарений - мистическая легенда о мужике Марее, связанная с поэтикой чуда. На каторге, находясь в условиях духовного экстремума, Ф.М. Достоевский по-новому открывает для себя метафизический смысл Библии, давшей ему яркие образ­цы мистических сюжетов (Лазарь). Он видит в ней пример личного мистического опыта апостола Павла, первого христианского мистика-визионера, лично не знавше­го Христа, но переживавшего Его явление в видениях. Опыт визионерства с этого времени - важнейший момент для героев-идеологов автора. Влияние на него библей­ских мистических сюжетов в смысле формирования романной поэтики первично.

Мистическое мироощущение Ф.М. Достоевского складывается из переживания неве­роятного страха и вместе с тем невероятного блаженства. Личный опыт он прямо пе­редает своим героям.

Истоки социального и художественного мистицизма писателя мы видим и в движении почвенничества (метафизика земли, почва духовной жизни нации), и, поз­же, в контактах с Оптиной пустынью, и в интересе к «Философии общего дела» Н.Ф. Федорова. Напряженно размышляя над мистическими событиями своей жизни и жизни народа, художник при этом категорически отвергает спиритизм, видя в нем проявление вопиющего невежества и бездуховности, профанацию мистического.

В 1860-70-е годы Ф.М. Достоевский методически обдумывает возможности и пути обожения человека и человечества, приходя к выводу о том, что феозис в принципе невозможен, если видеть в Христе лишь недостижимый идеал. И разные его герои стремятся вырваться из замкнутого круга своего рационализированного сознания. Пафос мистического восхищения, экстаза, потребность личной встречи че­ловека с Богом наиболее полно воплощаются в одном из самых пронзительных об-ричов писателя - образе Шатова, - а также в образах Алеши Карамазова и Зосимы.

Мистическая направленность замыслов Ф.М. Достоевского проявляется во всех его главных романах, что говорит о параллельности процессов религиозной и творческой эволюции писателя. По мнению Е.А. Трофимова, «Преступление и нака-!шше» четко фиксирует начало слияния религиозного основания с литератур­ным. С нашей точки зрения, это проявляется в том, что духовное воскресение Рас-кольникова становится художественным аналогом одного из главных мистиче­ских сюжетов Библии.

В итоге напряженных, драматических размышлений, исканий и переживаний Ф.М. Достоевский приходит к собственному пониманию культуры, которая в глу­бине своей должна быть мистичной. Поэтому в его зрелом творчестве эстетиче­ское начало соотносится с религиозным, а художественный сюжет подчиняется ло­гике нравственного воскресения или идее его невозможности. Глубокий мистицизм романов писателя оказывается результатом его религиозной и творческой эволюции - от факта иррационального воскресения героя («Преступление и наказание») к

8

мысли 6 воплощении на земле мистической церкви («Братья Карамазовы»). При этом именно биография романиста дает огромный материал для трактовки его художест­венного мистицизма.

В параграфе «Проблема западных истоков» проводятся параллели между Ф.М. Достоевским и Майстером Экхартом (мистическая антропология), Б. Паскалем (мис­тический психологизм) и Э. Сведенборгом (мистическая мифология).

Религиозно-философская система Майстера Экхарта - крайний мистический символизм - основана на идее о том, что «внешние события жизни отвечают внут­реннему миру души; если существует таинственное соответствие между внутрен­ним ростом души и текущими нам навстречу внешними явлениями, которые как бы выясняют то, что найдено нами в нас самих». Так философ первым из европейских мыслителей психологически точно интерпретирует христианский миф о «внеш­нем» и «внутреннем человеке», создавая собственные мистические сюжеты, полные символического смысла.

Майстер Экхарт не считает сверхъестественные явления, мистические виде­ния и экстазы высочайшими проявлениями любви к Богу. Можно говорить только о его опосредованном влиянии на русского романиста, но через века позиция этого «скромного мистика» оказывается очень сходной с позицией Ф.М, Достоевского с его неприятием спиритизма как «материализованной мистики».

Мы соотносим мистическое значение «символа веры» писателя со знаменитой мыслью Майстера Экхарта: «Если Бог способен отпасть от истины, то я уцеплюсь за истину и обойдусь без Бога». У Ф.М. Достоевского возникает антиреминисценция этой идеи. Вопрос о Христе и истине писатель разрешает с позиции своего века: в аксиологической иерархии современной культуры он признает относительность всех истин, кроме одной. И с этой авторской идеологией связан его мистический сюжет. Сквозь темные лабиринты земного ада, сквозь череду чудовищных предсказа­ний и совпадений, сквозь хитросплетения ложных истин по логике внутреннего сюже­та романа Раскольников должен прийти на возможную встречу с Христом. В финале «Идиота» «князь Христос» всё же совершает незаметное, тайное чудо - наметившее­ся возрождение в тайниках души Рогожина. В «Братьях Карамазовых» на пиру у Хри-

ста оказывается Алёша, и автор романа доказывает то, что видение может обладать достаточной чудесной властью над душой человека, чтобы совершить в ней оконча­тельный переворот.

Центральный алогизм Ф.М. Достоевского, корреспондируя с формулировкой Майстера Экхарта, одновременно моделирует разочарование мыслящего интелли­гента, прошедшего через опыт механистического рационализма XVII века и включившегося в борьбу против скептического разума за веру, - французского философа-мистика Блеза Паскаля. Он задал романтической литературе свой любимый сюжет, по модели которого был построен космический кошмар Ордынова в «Хозяй­ке»: человек затерян в огромности мироздания и ощущает скорее страх, враждеб­ность, равнодушие молчащих пространств, чем чувство гармонии, и ему нужны ответы на его «проклятые вопросы», а не общая истина, всем доступная и для всех одна. У Ф.М. Достоевского в чисто паскалевском духе выполнена серия эпизо-юв «Преступления и наказания», предваряющих сновидение Раскольникова о по­вторном убийстве старухи-процентщицы.

Отзвуки главных паскалевских оппозиций слышатся и в «Братьях Карама-(овых». Нет в мировой литературе другого персонажа, идеология которого убеди­тельнее раскрывала бы драматизм противостояния веры и разума, чем идеология Ивана Карамазова. Мысль Б. Паскаля о возможности снятия противоречий совре­менного ratio с помощью иной системы мышления воплощается у Ф.М. Достоев­ского в противостоянии Ивана и Зосимы с его проповедью мистической любви. Впервые имя философа возникает в одном из юношеских писем писателя бра-i у, и впоследствии он нередко звучит двойником французского мистика.

Б. Паскаль и Э.Сведенборг дают европейской литературе новые образцы мис­тических сюжетов, которые активно осваивают романтики. Ф.М. Достоевский, с одной стороны, испытывает влияние мистического психологизма французского мыс­лителя, а с другой - мистической мифологии мыслителя шведского. Не случайно духовные пристрастия Ф.М. Достоевского и Э. Сведенборга буквально совпадают - это Евангелие от Иоанна и Апокалипсис.

10

Сопоставляя взгляды Ф,М. Достоевского и Э. Сведенборга (его учение о «соот­ветствиях»), мы опираемся на исследования Л.П. Гроссмана и Ч.Милоша. Философ утверждал, что мир - это абсолютное воплощение душевных состояний, устремле­ний, мыслей человека. Поэтому в его мистическом сюжете личность живёт в том «раю» или «аду», которого заслуживает. Такой универсальный символизм импониро­вал романтикам, и идеи Э.Сведенборга активно использовали Тик, Новалис, У. Блейк.

В библиотеке Ф.М. Достоевского находились две работы мистика. Писатель начал работу над «Преступлением и наказанием», уже будучи хорошо знаком с его системой.

Л.П. Гроссман впервые указал на возможное влияние Э.Сведенборга на идеологический строй романа «Братья Карамазовы». В беседе о молитве, смысле любви, аде, рае и «соприкосновении мирам иным» старец Зосима учит, что жизнь человеку даруется как «время» и «пространство» для воплощения деятельной люб­ви. Огонь ада вечно горит внутри проклятых душ, он — воплощение того духовного состояния, в котором они прожили свою земную жизнь.

В России влияние идей Майстера Экхарта, Б. Паскаля, Э. Сведенборга бы­ло огромным. Оно распространялось от масонов к «Пиковой даме» А.С. Пушкина, Ф.И. Тютчеву, Вл. Соловьеву вплоть до символистов. Сюжетные схемы великих мистиков узнаются в художественных конструкциях Ф.М. Достоевского и явля­ются доказательством синтетической природы мистицизма писателя.

В параграфе «Неоплатонизм в авторской художественной системе» мы показы­ваем трансформацию неоплатонических мотивов в «Идиоте», «Бесах», «Братьях Ка­рамазовых». Неоплатонический мотив явно возникает в «Идиоте», особым обра­зом связанном с Евангелием от Иоанна. Еще Псевдо-Дионисий Ареопагит при­дал абсолютное значение идее о неопределимости и неописуемости Бога, кото­рая оказала огромное влияние на развитие христианского мистицизма. Именно с этой древней традицией связан «Идиот»: в разговоре с профессором Мышкин под­робно излагает суть анофатической теологии и мистического богопознания. У Ф.М. Достоевского Христос не персонифицируется -- его прямое появление в авторском

сюжете невозможно, но мистический сюжет писателя строится на мысли о возмож­ности явления Христа и миру, и человеку. Его мистицизм связан с особым понимани­ем человеческой натуры, в глубинах которой может неожиданно, в любой момент открыться некий высший смысл.

Нечто подобное и происходит с Рас коль ни ков ым.

Ремифологизированный неоплатонический мотив вводится в сюжет «Бесов»: Кириллов приходит к идее о том, что мир - «дьяволов водевиль». Неоплатони­ческий мотив синтезируется у Ф.М. Достоевского в фольклорным: если мир «дья­волов водевиль», то персонажи романа - это куклы-марионетки балаганного театра.

В «Братьях Карамазовых» опять возникает тема, восходящая к неоплатони­ческой концепции театральности мира. Это происходит в разговоре Ивана с Алё­шей перед чтением поэмы о Христе и Великом Инквизиторе. Для Ивана искусст-иенно гармонизированный мир - театр, где разыгрывается лживая пьеса, а за его стенами страдают дети: «Да и слишком дорого оценили гармонию, не по карману нашему вовсе столько платить за вход. А потому свой билет на вход спешу воз­вратить обратно».

Для Ф.М. Достоевского «эвклидовскиЙ разум» действительно велик, и его дока-штельства могут быть логически неоспоримыми. Но ими можно поколебать лишь гу веру, которая не зиждется на мистическом чувстве. Им-то и не обладает Иван. Для него идея Христа - абстрактная идея: «Если Бог есть и если он действительно создал землю, то, как нам совершенно известно, создал Он её по эвклидовой гео­метрии, а ум человеческий с понятием лишь о трех измерениях пространства».

Одному идеологу (Ивану) противостоит в романе другой (Зосима). Старец прямо проповедует христианский неоплатонизм - идею непознаваемости Бога, приобщение к свету Которого осуществляется только через переживание деятельной любви. Человек способен ощущать мистические по природе проявления Бога в мире-эта мысль выделена автором в его проповедях.

Центральная идея четвертого параграфа «Вопрос о гностицизме Ф.М. Достоев­ского» — противоречивость идеи Софии. Проблему гностицизма писателя впервые поставили Н.А. Бердяев и Вяч. Иванов. До сих пор она остаётся одним из самых

спорных мест в науке. По выражению Н.А. Бердяева, художник создал новый тип «гностической антропологии», проникнув в глубокие тайны зла и будучи по миро­созерцанию гностиком. Но мы считаем, что Ф.М. Достоевский скорее критикует гностицизм как систему мышления.

Иван Карамазов впадает в то трагическое противоречие, единственным выхо­дом из которого становится его безумие. Его «эвклидовский», «земной» ум не вы­держивает тяжести идеи, которая лежала в основе гностического разлома, нару­шившего непрерывность Откровения в истории. В гностических ересях было зало­жено глубокое отвращение к миру как к области зла. А посему ответственный за это зло Бог-Творец не мог быть совершенным. Именно в ответ на этот гностический разлом христианская церковь выработала учение о Божественной Троице и о Хри­сте как истинно прекрасном и совершенном Боге.

Известно, насколько активно гностические сюжеты осваивались литературой романтизма - метафизической поэзией и прозой. К началу XIX века они дали сис­тему повторяющихся мотивов, наиболее показательно проявившихся в русской литературе у Н.В. Гоголя. Через его творчество гностические мотивы могли по­влиять на формирование сюжетики Ф.М. Достоевского. Однако приписывать ему «софийность» опасно: сам писатель всё же не является гностиком.

В пятом параграфе «Литературные посредники мистицизма писателя» рассмат­риваются жития с их явными мистическими элементами, традиции европейской и американской литературы (В. Шекспир с удивительным для Ф.М. Достоевского со­единением реального и мистического, «Gothic novel» А. Радклиф и Ч.Р. Метьюрина, Ф. Шиллер и Новалис, сочинения Э. По, иррациональные сюжеты Э.Т. Гофмана, О. Бальзак и Ч. Диккенс с их поэтикой чудесного) и комплекс русской литературы (А.С. Пушкин как «верх искусства фантастического», Вл. Одоевский, Н.В. Гоголь, М.Ю. Лермонтов, Ф.И. Тютчев и т.д.). Мы приходим к выводу о том, что мистицизм Ф.М. Достоевского - это уникальное явление русской культуры, качественно отличное от мистицизма В.А. Жуковского, Н.В. Гоголя, И.С. Тургенева. В числе его истоков лич­ностный фактор (характер религиозности, механизм перенесения в сюжеты собствен­ных мистических ощущений); иррационализм писателя, который служит прямым вы-

13

ходом в мистику; религиозные модели (мистические сюжеты Библии, опыт визионер­ства); исихазм, старчество, практика Оптиной пустыни; философские модели (опосре­дованно воспринятая мистическая антропология Майстера Экхарта, мистический пси­хологизм Б. Паскаля, оригинальная мистическая мифология Э. Сведенборга); тради­ции русских мистиков - Нила Сорского, Паисия Величковского, Тихона Задонского; литературные модели. Главные предшественники Ф.М. Достоевского в русской лите­ратуре - А.С. Пушкин, М.Ю. Лермонтов, Н.В. Гоголь, в европейской - В. Шекспир, А. Радклиф, Ч.Р. Метьюрин, Э.Т. Гофман, О. Бальзак, Ч. Диккенс, в американской - Э. По. Ф.М. Достоевский оригинально использует открытые ими приемы соединения мистики и реальности, принцип вторжения мистического в обыденную жизнь, поэти­ку таинственного, непознаваемого, чудесного и ужасного, способы создания сюжет­ного напряжения - в частности, знаменитый «рембрандтовский эффект», тесно свя­занный с поэтикой готического романа.

Мистицизм Ф.М. Достоевского - сложное явление, определяющее качество ху­дожественных сюжетов. В определенном смысле писатель уходит в сторону от направления «натуральной школы», и в его зрелом творчестве сюжетное событие становится все более иррациональным, все более тяготеет к мистике. Творческий ме­тод романиста преображается. Изображение повседневной реальности у него стано­вится полнее, детализированнее, что вполне понятно: великие мистики никогда не отрицали реальной, земной жизни. Они лишь старались демонстрировать ее сращен-ность с «иными мирами», с Неведомым, с Божественным. Это писатель и стремился проводить в своих романах.

Вторая глава «Иррационализм и тайна в структуре романов» состоит из че­тырех параграфов; § 1. «Иррациональные мотивы «Преступления и наказания», § 2. «Неисследимый сюжет» романа «Идиот», § 3. «Бесы» как реинтерпретация готическо­го романа», § 4. «Многозначность мистики и тайны в «Братьях Карамазовых». Она посвящена последовательному рассмотрению комплекса иррациональных мотивов и их развития в сюжетах «Преступления и наказания», «Идиота», «Бесов» и «Братьев Карамазовых». Центральной проблемой является многозначность мотива тайны. Здесь рассматриваются и другие произведения Ф.М. Достоевского, проясняющие

14

природу и своеобразие его мистицизма. В аспекте заявленной темы особого внимания требует проблема понимания писателем тайны человеческой личности в соотношении с тайной Христа. Духовная природа человека для него иррациональна, но мистицизм в поэтике художника сопрягается с глубоким социологическим анализом действитель­ности. Одно не исключает у него другого.

Впервые в «Преступлении и наказании» возникает специфическая художествен­ная конструкция, параллельная основному сюжету, сцепленная с ним и дополняющая его. Она основана на акцентированном значении нерациональных способов воспри­ятия и познания мира, а также связана с особой функцией подтекста, символики и подсознания как героев, так и автора. Это и есть мистический сюжет, который возни­кает за сюжетом внешним как его абсолютно ценностная параллель и образует с ним сложные сцепления и наложения, расширяет и обогащает его, обнаруживая отноше­ния личности с трансцендентным и его проявлениями в действительности. Отношения эти для самого Ф.М. Достоевского или сверхчувственны, или сверхреальны.

Проведя дефиницию понятий иррационального и мистического, под мистикой пи­сателя мы подразумеваем нерациональные способы восприятия действительности (способности Раскольникова, Мышкина, Хромоножки, Кириллова, Ставрогина, Зоси-мы, Алёши Карамазова), возможности прямого контакта с «иными существования­ми», таинственные, нерациональные связи между происшествиями и явлениями, кото­рые фиксируются как героями, так и автором и выстраиваются в сюжетные законо­мерности.

Во второй главе на конкретных примерах из текста анализируются такие кате­гории, как «закон наименьшей вероятности» и «поэтика чуда» (Ю.М. Лотман), «сис­тема тайн» (Ф. Евнин), «мистические умолчания» и «сюжетный мистицизм» (Р.Г. На-зиров). Вслед за автором мы стремимся разобраться в хитросплетениях событий, в лабиринте смыслов, ощущений, предчувствий разных героев, чтобы доказать право нашей проблемы на существование.

В параграфе «Иррациональные мотивы «Преступления и наказания» выявляются нерациональные связи между жизнью и снами героев; рассматриваются сновидения как сюжетные шифры и действительность как их прямое порождение, мотивы вмеша-

ряет литературу символизма. Однако писатель не вводит мистику в художественные сюжеты от своего имени, в «обнаженном виде», а следует принципу двойной объяс-нимости. Подчеркнуто иррациональный характер носят у него ощущения и предчув­ствия Раскольникова, интуитивные выкладки Свидригайлова, догадки о людях и бес­сознательные пророчества Мышкина, зловещие совпадения в истории о «бесах», про-фения и предсказания Зосимы. Подобные мотивы разрушают логику читательских ожиданий, доказывая многомерность авторского взгляда на жизнь.

Нити иррациональных мотивов, скрепляющие сложный клубок событий, прохо­дят через весь лабиринт повествования Ф.М. Достоевского. В структуре сюжета эти линии выступают в композиционном единстве и репрезентируют оригинальную мис­тику писателя. Иррациональное начало, проявившееся в «Двойнике» и «Записках из подполья» и развернувшееся в больших романах, эволюционирует и перерастает у пи­сателя в феномен мистического сюжета. При этом замена традиционно детерминист­ских связей иными, мистическими не означает разрушения романной структуры, а по-юму при всём своём мистицизме Ф.М. Достоевский остаётся великим романистом русской литературы,

В третьей главе «Принципы организации мистического сюжета» обобщаются основные способы сюжетной техники писателя, а также выделяются ядра мистиче­ских сюжетов четырех его романов. Здесь характеризуются скрытые завязки, кульми­нации и развязки внутреннего действия в их соотношениях. По нашему мнению, Ф.М. Достоевский дает разные версии, законченные формулы мистического сюжета, который, начиная с «Преступления и наказания», преобладает над бытовой фабулой и оказывается организованным принципиально иначе, чем сюжет социально-биографический.

Решая вопрос о принципах поэтики мистического в творчестве писателя, мы имеем в виду способы организации больших отрезков сюжетного пространства или отдельных сцен, введение в ход действия мистически значимых эпизодов и героев, последовательное или параллельное выстраивание соответствующих мотивов, разно­образные градации, авторские методы выражения недосказанности, намеки, умолча­ния, инверсию причин и следствий, видения, введение эзотерических переживаний

18

словом, все то, что позволяет говорить не только о причастности к традиции, но и о поэтическом новаторстве писателя, об использовании «свободных» (Б.В. Томашев-ский), оригинальных приемов сюжетосложения.

В указанных романах особенно значимые события - скрытые завязки, кульми­нации и развязки действия - не просто приобретают тайный смысл, но вступают ме­жду собой в таинственный «диалог» и превращаются в узлы внутреннего действия, Мы впервые отмечаем, что три главных элемента «Преступления и наказания» Ф.М. Достоевский размещает в сновидениях Раскольникова и Свидригайлова. Сны не только особым образом влияют на поведение главного героя, но четко периодизируют его жизнь до момента раскаяния на каторге с приходом мистического чувства. В по­строении мистического сюжета они выполняют целый комплекс функций: програм­мирование последующих вполне реалистических событий (забитая лошадь и Микол-ка); дешифровка перерождения героя (трихины Раскольникова и погорельцы Мити); вторжение архаической мистики (смеющаяся процентщица); прямое совмещение с мистическим видением (пир в Кане Галилейской); обнаружение тайной причины са­моубийства (предсмертный кошмар Свидригайлова). Сон втягивает читателя в орбиту тайного действия и, формально являясь частью внешнего сюжета, становится при этом важнейшей составной сюжета мистического.

В «Преступлении и наказании» мы впервые проясняем сугубо мистическое значение и, что особенно важно, композиционную роль таких эпизодов, как сцена с брошенным в воду Раскольниковым подаянием (герой «будто ножницами отрезает» себя от людей, переступает какую-то невидимую грань, что вновь отсылает нас к ар­хаической мистике). В подлинно новаторской конструкции романа мы выделяем че­тыре компонента: завязку (сновидение о забитой лошади), кульминацию (кошмар о пятилетней камелии), развязку (сновидение о трихинах) и чудо эпилога. Вслед за Р.Г. Назировым нами подробно рассматривается то, как по закону инверсии причин и следствий первое сновидение заражает, программирует последующий сюжет, высту­пает иррациональной причиной последующих событий, и образуется клубок совпаде­ний, предчувствий, загадочных происшествий (Миколка - Миколка, топор - топор).

Возникает эффект сюжетного мистицизма (Р.Г. Назиров), и мистичной оказывается сама жизнь, предсказанная сном.

Кульминацией мы считаем видение Свидригайлова о пятилетней камелии, после которого зло самоуничтожается. В мистическом сюжете романа Свидригайлов гибнет вместо Раскольникова, точно предсказывая свой и его исход. Демонический двойник {анимает место главного героя в мире мертвых.

В развязке - сновидении о трихинах - эсхатология и мифология спасения проч­но срастаются с мистикой, что ведет к чуду эпилога.

В «Идиоте» воспроизводится совершенно иная, новая схема: завязка - рассказ Мышкина о юродивой Мари, кульминация - покушение Рогожина (великая мистика; одной фразой отменяется убийство), развязка - поведение Рогожина на суде (намек на духовное возрождение, включение мистических коннотаций). В этом романе главный герой выступает инициатором мистического сюжета (истории князя); припадки не периодизируют его жизнь (как сны Раскольникова), а служат прямыми включениями и мистическую сферу.

Завязка «Бесов» - ночная встреча Хромоножки со Ставрогиным (узнавание под* винной личины демона), иррациональный толчок к волне скандалов, распущенности, разбоев и убийств. Кульминация - сцена бала, грандиозный пандемониум, соотно­симый в контексте традиции с шабашами ведьм (Е.М. Мелетинский), пляска злых, ро­ковых, нечеловеческих сил. Развязка - убийство Хромоножки, с которой начинается и на которой замыкается мистический сюжет.

Новаторство третьей версии мы видим в том, что самоубийство Ставрогина яв­ляется в нем эпифеноменом (Р.Г. Назиров). Уход героя существен для фабулы, но со-иершенно не значим для внутреннего сюжета: настоящий момент его смерти так и ос­таётся тайной (мертвая маска и ее эманации - С.Н. Булгаков). Основной принцип по­строения «Бесов» - сгущение тьмы, пленение читателя иррациональной загадкой главного героя - готический прием, развернутый и оригинально освоенный Ф.М. Дос-гоевским.

Необходимо отметить, что «Братья Карамазовы» представляются нам наиболее сложным вариантом реализации принципов поэтики мистического. Завязка сюжета

Мити - поклон Зосимы его будущему страданию, кульминация - чудо в сцене с «ка­линой красною», развязка - сновидение героя о погорельцах, дешифрующее процесс его мистического избранничества, как и в «Преступлении и наказании». Завязка сю­жета Ивана - мистическое рождение Смердякова (смерть шестипалого младенца слу­ги и приход в мир «зверя»), кульминация - появление черта и совпавшее с ним сооб­щение Алёши о самоубийстве лакея, развязка - безумие Ивана. Завязка сюжета Алеши - духовно-мистическая связь младшего Карамазова со старцем, кульминация - виде­ние о пире в Кане Галилейской (авторская дешифровка мистики в виде намека: «С Алешей будто бы что-то случилось») и слезы инока, обнимающего землю под звезд­ным небом, развязка - речь у камня с двенадцатью мальчиками-«апостолами» (реци­тация христианского мифа и одновременно образование героями мистического союза, ни на что земное не опирающегося, - новый мотив, которого в исходном мифе нет).

Мы приходим к выводу о том, что свои развязки Ф.М. Достоевский намеренно наполняет таинственным, иррациональным смыслом или, наоборот, снимает в них всякую .мистику, что явно происходит в «Бесах». Параллельное развитие социально-биографического и мистического сюжетов в его произведениях порождает интерес­нейший принцип. «Арсисы» — своеобразные мистические подъёмы действия - с пе­риодичностью сменяются у писателя «тесисами» - фабульными спадами. В моменты фабульных спадов происходит редукция мистического мотива, его временное паде­ние. Анализируя волнообразные линии развития мистических сюжетов Ф.М. Достоев­ского, мы выделяем следующие постоянные приемы гениального сюжетостроителя: постепенное нарастание мистического мотива, повторы, усиления, детали-подсказки, предсказания, иррациональные обличения, отдельные совпадения, накопление зага­дочных .случайностей, цепи совпадений, восходящие градации, телепатические встре­чи, зловещие ретроспективы и т.д.

За счет всего этого у Ф.М. Достоевского образуется эффект некоего мерцания мистического сюжета с выходами его на поверхность в наиболее важные для автора моменты.

Мы подробно характеризуем и сущность одного из главных принципов поэтики писателя - вторжение мистики в обыденную жизнь. В его основе, по нашему мнению,

21

лежит удвоение, восходящее к архаическим суевериям (опасное двойничество, отра­жение одного события в другом). Мерцание внутреннего мистического ядра, его про­свечивание сквозь жизнеподобный сюжет произведения - секрет Ф.М. Достоевского. Писатель оказывается ответственным за введение мистики в русский реалистический роман и со своей задачей справляется блестяще.

Суммируя все вышесказанное, можно выделить следующие принципы организации его мистического сюжета: двойная объяснимость действия; четкая структурность в расположении зашифрованных завязок, кульминаций и развязок мистического сюже­та; несовпадение основных узлов внутреннего действия с узлами внешних, бытовых, авантюрных, криминальных сюжетов, но одновременно образование с ними слож­ных сцеплений и наложений; эффект параллельного восприятия реального смысла событий и сюжетных связей, лежащих за пределами реалистической логики (инверсия причин и следствий, сюжетный мистицизм); принцип постоянного мерцания внутри-сюжетного мистического ядра; чередование «арсисов» - мистических подъемов дей­ствия - с «тесисами» - фабульными спадами; усиление мистического мотива, чере­дующееся с его временным падением, редукцией; прямое включение определённых эпизодов в мистическую сферу; активное вторжение мистики в обыденную жизнь; своеобразная периодизация жизни персонажей с помощью сновидений, программи­рующих последующий сюжет или обнаруживающих момент мистического избранни­чества героя; накопление совпадений; включение в действие эпизодов, имеющих чу­десный характер; отсутствие рационализирующего объяснения случайностей, прови­денциальных встреч, роковых совпадений, предчувствий и чудес; отказ автора от то­тального детерминизма и исчерпывающего психологического анализа в пользу ирра­циональной логики и тайны.

В заключении мы приходим к выводу о том, что Ф.М. Достоевский - скромный мистик, который стоит особняком в огромном мире рационального классического ро­мана. Великолепный сюжетостроитель, он действует осторожно, нигде и никогда не навязывая мистику читателю, а давая ее в качестве подсветки, возможности, альтерна­тивы реальным явлениям. Каскад внешне не детерминированных событий и непред­сказуемых происшествий композиционно оформляется у него с помощью сложного

22

сюжетного узора, допускающего парадоксальные, смелые отходы от жесткого детер­минизма. Как подчеркивает Р.Г. Назиров, такой сюжет всегда чертит ломаную линию, а стиль изобилует накоплениями и градациями. Писатель переносит из традиции го-тико-авантюрной литературы обязательную тайну, но смещает ее, и в результате при полном раскрытии готико-философского сюжета окончательного, однозначного ре­шения основных проблем его роман не дает.

Дразнящая двойственность, печать незаконченности, недоговоренности - основа почерка Ф.М. Достоевского-романиста. Он выстраивает свои внешние сюжеты, согла­суясь с наработанными русской и европейской литературой миметическими приема­ми, но параллельно создает внутри романов особые конструкции, которые имеют соб­ственные завязки, кульминации и развязки. За счет этого возникает напряженный диа­лог между внешними и внутренними структурами произведений. Метод Ф.М. Досто­евского требует принципиально иных реалий, чем те, что использовали его современ­ники. Писатель сознательно романтизирует подсознание, изображая его в духе особой таинственности, внося в его изображение мистический оттенок, местами очень силь­ный. Чаще позволительного для художника-реалиста он описывает угадывания героя­ми чужих поступков и мыслей, объяснения с помощью взгляда, предчувствия, прозре­ния «ложные узнавания» - реальный психологический феномен, приобретающий у него мистический смысл. Он идет дальше Н.В. Гоголя, Э.Т. Гофмана, Э. По, оформляя весь этот материал в самостоятельные, альтернативные сюжетные ядра. Количество здесь перерастает в качество (кумулятивность). На основе этого мы выделяем неявно оформленную структуру мистического сюжета, видим его звенья.

В романном творчестве Ф.М. Достоевский ломает универсальный детерми­низм сложившегося реалистического метода, в основном соблюдая дисциплину реалистического повествования. Этот парадокс он гениально разрешает с помощью мистического сюжета, феномен которого возникает благодаря признанию писателем многомерности бытовой, социальной, умственной, духовной жизни человека. Мис­тический сюжет обогащает поэтику русского реализма, еще раз доказывая офом-ную сложность и неоднозначность этого метода художественной литературы.

Необходимо помнить об известном самоопределении художника: «Я реалист в высшем смысле», изображающий «все глубины души человеческой». Если даже его индивидуальный метод взрывает реалистическую форму и открывает пути символиз­му и экспрессионизму, то он сам все же сохраняет верность старому знамени, полу­ченному из рук В.Г. Белинского. В силу этого можно признать творчество Ф.М. Дос­тоевского завершающей стадией реалистического романа XIX века - романа, обога­щенного мистикой и в смысловом, и в структурном плане.

Основные положения диссертации отражены в следующих публикациях   автора:

1. Символический пир в сюжете романа «Братья Карамазовы» // Актуальные про­блемы современной филологии: Материалы научно-практической конференции. - Уфа, 1997. - С. 20-22. - 0,12 п.л.

2. Фольклорные и агиографические традиции в повести Ф.М. Достоевского «Хо­зяйка» // Фольклор народов России: Межвузовский научный сб. - Уфа, 1997. -С. 145-152.-0,4 п.л.

3. Мистические сюжеты Ф.М. Достоевского и сибирский «перелом навсегда» // Ф.М. Достоевский и Сибирь: Материалы выступлений на Российских чтениях, поев. 175- летию со дня рожд. Ф.М. Достоевского. - Омск, 1997. - С. 28-29. -0,08 п.л.

4. Символика света в художественной системе Ф.М. Достоевского и богословие иконы // Образование, язык, культура на рубеже XX - XXI вв.: Материалы ме­ждународной научной конф. - Уфа, 1998. - С. 67-69. -0,12 п.л.

5. «Земляная» символика в творчестве Ф.М. Достоевского // Фольклор народов России: Межвузовский научный сб.-Уфа, 2000.-С. 141-151,- 0,5 п.л.

6. Смерднков - «дракон»: миф и мистика в романе «Братья Карамазовы» // Фольк­лор народов России:   Межвузовский научный сб. - Уфа, 2001. - С.   191-196. 0,4 п.л.

24