РАЗУМОВСКИЙ ИВАН СЕРГЕЕВИЧ

ФИЛОСОФСКИЙ ЯЗЫК И. В. КИРЕЕВСКОГО: ОПИСАНИЕ, АНАЛИЗ, ИНТЕРПРЕТАЦИЯ

Специальность 09.00.03. - «история философии»

АВТОРЕФЕРАТ

диссертации на соискание учёной степени кандидата философских наук

Москва 2002

Работа выполнена на кафедре истории отечественной философии

философского факультета Российского государственного гуманитарного факультета

 

 

 

 

ОБЩАЯ ХАРАКТЕРИСТИКА РАБОТЫ

Актуальность темы исследования. Необходимость и своевремен­ность изучения философского языка И. В. Киреевского диктуется двумя основными факторами. Во-первых, литература о Киреевском регулярно даёт пояснения для самых простых, казалось бы, слов. Это симптом, который означает, что язык Киреевского настойчиво опо­знаётся как устарелый. Полный анализ философского языка напраши­вается как усиление этой комментаторской тенденции. Во-вторых, это исследование должно составить первый шаг на пути к возможно более обоснованному, точному и ответственному исследованию отечествен­ной философии. Ведь оно способно показать, какую аргументацион-ную и агитационную технику выбрала русская философия в начале своей истории. Оно также может осветить многие нерефлексируемые положения, сформировавшие специфические интересы отечественной философской традиции, свойственные ей способы постановки и ре­шения проблем.

Важность и необходимость анализа философского языка следует не только из того, что его изучение составляет необходимый подготови­тельный этап любого компаративного историко-философского иссле­дования, тематизирующего уже собственно мышление, а не язык. Ра­зумеется, в случае Киреевского мы также можем получить интерес­ную генеалогию мышления, которая опиралась бы не на собственные его ссылки и косвенные свидетельства (например, в письмах), но на текстуальные и просто терминологические совпадения. Однако фило­софский язык и сам по себе составляет интереснейший и насущней­ший предмет исследования.

Прежде всего, такое исследование продемонстрирует нам технику са­мовыражения отечественной философии на раннем этапе её сущест­вования. Оно покажет, какие средства воздействовать на аудиторию,

2

какую аргументацию, топику предпочитала русская философия той эпохи. Ведь лексика очень важна для доказательства и убеждения, и потому может многое показать в их характере.

Во-вторых, такое исследование до известной степени снимает истори­ческую дистанцию. Её сокращение в отрывочных ремарках и поясне­ниях, помимо осмысленных и целенаправленных исследований, мало­продуктивно. Такой "заплаточный" метод работы с материалом, до сих пор применяемый к Киреевскому, не может заменить полноцен­ное (систематическое и широкого охвата) исследование философского языка.

В-третьих, исследование философского языка выводит на поверхность самоочевидные моменты философии, некоторые положения, которые необходимы для именно такого, а не иного решения проблем, именно такого, а не другого раскрытия тем. Они необходимы как посылки для дальнейших выводов, но так само собой разумеются, так очевидны, что даже не проговариваются, философ не даёт себе отчёта, в том, что основывается на них. Эту философскую "аксиоматику" может обна­ружить только исследование философского языка. Установить внут­ренние источники мышления Киреевского - важная задача на нынеш­нем этапе. Это не только позволило бы существенно дополнить наши сведения о генеалогии его мышления, но и прояснить место филосо­фии в общем контексте его творчества.

Степень разработанности проблемы. Философский язык разных ав­торов составил предмет множества исследований. Работа с ним нача­лась давно, и развивалась в нескольких направлениях. Разбирали язык Платона, Аристотеля, в одном из самых последних трудов по теме -даже постклассических мыслителей (Ницше, Кьеркегора). Наконец, относительно недавно появилась работа Бибихина, охватывающая са­мый широкий материал.

3

Однако всё это были скорее интерпретативные работы, сосредоточен­ные не на языке собственно, а на смысле, который этим языком выра­жается. К таким работам относится, к примеру, исследование терми­нологии аристотелевской "Физики", проведённое Хайдеггером. Фило­софская лексика, терминология как самостоятельный предмет иссле­довательского интереса в научных и, тем более, собственно философ­ских трудах такого плана почти не затрагивается. Не ставится вопрос: как работает язык? Ставится вопрос: что он на самом деле выражает? Это усилия по реконструкции мышления во всей его возможной под­линности, и разбор языка служит в таких работах лишь средством и не бывает самодовлеющ.

К настоящей диссертации ближе по методике и направленности инте­реса старая работа Лосева, включённая в "Очерки античного симво­лизма и мифологии". Но там эта работа стоит на своём структурном месте, она предварительная и подготовительная. По схеме: прежде чем говорить по существу об учении Платона об идеях, давайте разбе­рёмся с самим словом "идея" / "эйдос" и его употреблением у Плато­на. Но здесь язык тоже всего лишь на подхвате, это вспомогательный и отшодь не главный предмет. Он нужен лишь затем, чтобы сделать более-менее обозримым материал исследования.

Можно сделать такой общий вывод: философскому языку редко уда­ётся заинтриговать исследователя самим собой. Гораздо чаще рас­смотрение языка - это хорошее подспорье, чтобы начать разговор не о нём собственно, но о мышлении, которое им выражается. Что же касается философского языка Киреевского, то он почти не вы­зывал интереса даже как повод для изучения его идей или как первый шаг к этому изучению. Лексика Киреевского как: (а) чужая и непо­нятная, (б) как симптом, по которому можно реконструировать глу­бинные пласты, нерефлексируемые убеждения, "аксиоматику" его ми-

ровоззрения, (в) как система выразительных средств философии, тре­бует изучения, поскольку остаётся почти нетронутой учёными до сего дня.

Из трёх означенных направлений исследовательского интереса: чужой философский язык, философский язык как проявление нерефлекси-руемых убеждений, философский язык как система экспрессивных средств, только одно сделало из работ Киреевского материал для изу­чения. Это было направление в исследовании философского языка как чужого, устарелого и непонятного. При этом даже в качестве уста­ревшего его философский язык ни разу не стал темой, раскрытой сис­тематически, в связном и объёмном тексте. Нет такой книги или ста­тьи, в которой язык Киреевского был бы описан и проинтерпретиро­ван с некоторой полнотой, хотя бы в виде иллюстрации дискурсивных практик публицистики сороковых годов.

Нечувствительность к языку Киреевского проявляется в манере пере­давать содержание его работ. Во-первых, эта манера отмечена обили­ем цитат, во-вторых, - изложением, чрезмерно близким к тексту. Оби­лие цитат ведёт к тому, что работы, посвящённые творчеству и мыш­лению Киреевского, оказываются всего-навсего конденсатом его соб­ственных текстов, монтажом цитат, концентрирующим "самое глав­ное" и "концептуально важное". Такая работа, понятно, полностью самоустраняется от главной своей задачи, от понимания, которое можно засечь уже в пересказе своими словами, но которое не ограни­чивается даже таким пересказом.

Даже пересказывались работы Киреевского в своеобразной манере. Эта манера - скрытая, незакавыченная, часто сокращённая цитата, вместо пересказа своими словами - это пересказ, адаптирующий лек­сику Киреевского и пользующийся ею как своей собственной. Эту ма­неру можно отметить у русских предреволюционных историков, у В.

5

Н. Лясковского, к примеру, от которого из-за временной дистанции можно, казалось бы, ожидать полноценного пересказа своими слова­ми. Ту же самую манеру пересказа-цитаты можно найти и у поздней­ших советских авторов, и у авторов-иностранцев. Однако бывают случаи, когда совершенно избежать разговора о языке Киреевского не удаётся. Эти случаи и составляют всё то немногое, что сделано учёными для его изучения. Как сказано, это изучение никогда не оформлялось как целенаправленное исследование. Оно сводится к разрозненным, вводимым только от случая к случаю и по крайней ну­жде замечаниям, поясняющим то или иное слово, использованное в уже неактуальном смысле.

из исследователей советской поры особая чуткость к исторической дистанции была проявлена В. А. Котельниковым. Он очень часто (в сравнении, скажем, с Ю. В. Манном) обносит кавычками термины Киреевского и даже даёт им пояснения. В список попадают "образо­ванность", "самобытность", "действительность" и т. д. и т. п. Вместе с тем толкования Котельникова нацелены скорее на особую интерпре­тацию мировоззрения, чем на скромное примечание к устарелому сло­ву или значению. Они к тому же, не аргументируются, а просто ставят перед фактом: такое-то слово значит то-то.

В серьёзных и пространных книгах (Мюллер, Гердт) эта работа разви­вается в рамках своеобразной этимологии: значение термина Киреев­ского выявляется сравнением с немецкими (французскими, гречески­ми) терминами. Такие замечания появляются не систематически, а вразброс и довольно часто при трудностях с переводом. Но в них рас­крывается важный симптом. Он состоит в том, что обращение к фило­софскому языку происходит в рамках компаративных анализов. При­чём чаще всего эти анализы имеют целью вовсе не сличение слов. Го­раздо чаще это анализ мнений, содержания мышления, который и вы-

водит на не акцентируемое, с самого начала не задуманное, почти случайное, но от этого не менее поучительное сопоставление слов у Киреевского и его источников. Язык, вернее отдельный термин и его истолкование - это подспорье для интерпретации чего-то более важ­ного и интересного. Сам по себе толкуемый термин относительно не важен.

Выход за рамки сличения Киреевского с источниками даёт некоторый эффект в сфере ненамеренного анализа его языка. Этот выход побуж­дает к неаргументированной интерпретации содержания статей Кире­евского, которая основывается только на нём самом, не привлекает для опоры другие тексты, а потому неизбежно опирается на чувство языка, которое есть у учёного.

В общем и целом, к описанному сводятся отношения исследователей творчества Киреевского с его философским языком. Они исчерпыва­ются несистематически, по мере надобности, вводимыми наблюде­ниями, которые бывают удачны (информативны) в случаях компара­тивного анализа и подчас неудачны, когда ограничиваются текстом Киреевского. В первом случае они аргументированы самим сходством формулировок, текстуальных совпадений. Во втором их статус не поднимается выше статуса частного мнения, совершенно не обяза­тельного для кого-то, кроме их автора.

Этого исследования, ненамеренного, рассыпанного в разрозненных, с переменным успехом аргументируемых наблюдениях, явно не хватает философскому языку Киреевского. Этот язык - достойный предмет. Он достоин обстоятельного разбора и вдумчивого истолкования хотя бы как ключ к верной интерпретации идей Киреевского. Но и сам по себе, как объект исследовательских усилий в рамках глобальной темы "как сделана философия" (в том числе русская философия, т. е. фило-

софия на русском языке) этот язык должен вызывать у учёного самый страстный интерес, энтузиазм и азарт.

Цели и задачи исследования. Как сказано, кроме "языкового барье­ра", который создаётся исторической дистанцией, философский язык Киреевского привлекает внимание ещё по двум "статьям" исследова­тельского интереса. Во-первых, это интерес частный, во-вторых, об­щий. Частный интерес относится специально к Киреевскому. Общий интерес относится к философии вообще.

Общая заинтересованность в исследовании не содержательная, а фор­мальная. Она состоит в том, чтобы на примере Киреевского рассмот­реть саму систему экспрессивных средств, которую мы называем фи­лософским языком, а не содержание, которое она выражает. Стараясь сосредоточиться на философском языке как системе выразительных средств, настоящее исследование восполняет серьёзный пробел в рам­ках темы, которую можно было бы назвать "Философия и риторика". Речь идёт не о том, чтобы засечь степень риторизации философии Ки­реевского, т. е. определить, насколько учение, когда его излагают, ну­ждается в риторической технике. Речь идёт о том, чтобы продемонст­рировать эту риторизацию и по возможности обрисовать её специфи­ку, сформированную эпохой и вкусами аудитории. Частный интерес - это интерес уже не формальный, а содержатель­ный. Это интерес более традиционный для исследований философско­го языка. Стремясь его удовлетворить, мы пользуемся языком как средством изучить мышление. Язык ведь способен представить самые глубокие из подпочвенных слоев мировоззрения, такие убеждения, которые не выносятся из глубины души для осмысления и рефлексии, Рассмотреть философскую картину мира Киреевского, мира, который дал возможность именно таких, а не других тем, проблем и их реше-

ний, значит, найти важнейшие объяснения подбора и решения этих проблем, подбора и способов раскрытия этих тем. Цель исследования вытекает из этих интересов и сводится, в общем, к следующим трем моментам. Во-первых, это продемонстрировать, что историческая дистанция, отделяющая нас от Киреевского, делает его язык малопонятным. Чтобы её снять, нужна обширная научная работа. Во-вторых, исследование стремится особым образом реконструиро­вать глубокий (недискутируемый и нерефлексируемый) слой мышле­ния философии Киреевского, проявляющийся в языке. В-третьих, ра­бота фиксирует философский язык Киреевского как систему экспрес­сивных средств, ориентированную на свою аудиторию. Это потребо­вало решить такие задачи:

1. Продемонстрировать, что словоупотребление Киреевского нетриви­ально в сравнении с нынешним "средним", интуитивно понятным узу­сом.

2. Показать философские стереотипы, которые являются в словоупот­реблении, и проявить их архаичность, показать, что они приметно от­личаются от ныне принятых.

3. Представить философский лексикон, словоупотребление как одно из мощных средств философской аргументации и агитации. Методология   исследования.  Исследование  ограничивается  имма­нентным анализом. Никакого выхода в межтекстовое пространство в настоящем исследовании не предусмотрено.

Как основной источник материала была избрана статья "О необходи­мости и возможности новых начал для философии". Из общего корпу­са работ И. В. Киреевского она является наиболее репрезентативной в интересующем нас отношении и учет других его работ не вносит сколько-нибудь важных корректив в выводы исследования.

Настоящее исследование ограничилось лексикой Киреевского, и поч­ти совершенно не затронуло прочие выразительные средства. Это по­тому, что философский язык как система экспрессивных средств од­ного автора - это чересчур обширный предмет даже для нескольких исследований. Ведь наше расширительное толкование (вся система экспрессивных средств) включает в него не только лексику (термино­логию, слова, использованные в буквальном смысле), но и образность (метафорику, слова, использованные в переносном смысле, и поэтиче­ские сравнения), и фразеологию. Если метафоры и попадают в поле зрения работы, то только потому, что рассматриваемые слова исполь­зованы метафорически, не в прямом, а в переносном смысле. Соответственно, в горизонт работы не попадает и фразеология. Спе­цифика высказывания, умозаключения, рассуждения, специфика предложения и повествования полностью осталась за кадром, не ис­следовалась и даже бегло не рассматривалась.

Конечно, эта вынужденная, но необходимая селекция материала, ко­торая почти целиком свела тему к терминологии, а исследование к описанию и истолкованию словоупотребления, обеднила выводы, и несколько тривиализировала ответы на поставленные вопросы (1) как устроен космос Киреевского? 2) как устроена экспрессивная система его философского текста?). Однако с другой стороны она позволила сосредоточиться на обозримом, а значит, хорошо изучаемом материа­ле и снабдила выводы необходимой достоверностью. Для самой тщательной проработки были выбраны три слова, наиболее интенсивно эксплуатируемые, чтобы раскрыть главную тему статьи, несостоятельность рационализма и мотивированную потребность в "новых началах". Эти три слова: "философия", "система" и "мышле­ние".

10

Были подсчитаны все случаи употребления этих слов. Каждый случай представил материал для анализа. Единица исследования - это мини­мальный контекст, который включает исследуемое слово и слова, свя­занные с ним непосредственно. Эти слова укладываются в традицион­ную логико-грамматическую сетку: субъект - предикат, субстанция -атрибут, агент - действие / страдание, субъект - объект. Обследование каждого такого контекста и их полного набора дало полную картину употребления выбранных для изучения слов. Разбор этих данных, наблюдение над частотностью и сочетаемостью элемен­тов дало материал для интерпретации. Интерпретация состояла в раз­вёртке "виртуальных", как сказал бы Лейбниц, философских стерео­типов и смысла именно такого словоподбора и постройки из него связной, убедительной речи.

Описанная сетка представляла уже не просто минимальный контекст изучаемого слова, но специфическое видение объекта, этим словом обозначаемого, в полноте его сути, свойств и окружения. Это дало по­вод судить о философской картине мира И. В. Киреевского. Характер контекста, специфика словоподбора дали возможность го­ворить о нём как элементе риторической техники, особой топики, не­обходимой, чтобы доказывать и убеждать в собственной правоте. Это дало основание говорить об аргументационной силе языка. Тезисы, выносимые на защиту. Выводы исследования, выносимые на защиту, сводятся к следующим:

1. Философская лексика Киреевского раскрывает специфическое ви­дение философии, снимающее с неё требования научности и нау­кообразности, представляющее её прогресс очень сложным обра­зом, ценящее её за ориентацию на жизнь и практику., за этическую нацеленность. Лексика выявляет этот постклассический характер мышления Киреевского яснее, чем выбор жанра и стиля (публици-

11

стика) и собственные декларации мыслителя (содержание фило­софской критики).

2. Философия Киреевского использует темы и образы истории как специфическую аргументационную технику. Жанр критического вве­дения в собственную доктрину наиболее органично сочетается у него с исторической топикой. Кроме того, массив историко-философской лексики выполняет определённые функции и в аргументационном плане, снабжая философское содержание достоверностью, требуемой не столько жанром сколько духом времени.

3. Философский язык Киреевского представляет особую картину ми­ра, в которой ощутимо различаются два основных пласта, просвети­тельский и романтический. Отдельные просветительские и романти­ческие установки не столько конфликтуют, сколько сотрудничают, порождая специфическое видение философии, её сущности, задач и возможностей.

Научная новизна исследования. В исследовании впервые поставлен и исследован вопрос о философском языке Киреевского, обосновано, что он нуждается в комплексном, систематическом и аргументиро­ванном изучении, а не в отдельных пояснениях отдельных слов, как это делалось до сих пор. В исследовании сделаны первые шаги в этом изучении: намечены перспективы всеохватного анализа языка Кире­евского и проведена важная работа по анализу и истолкованию базо­вых терминов его философии. Впервые речевые привычки Киреевско­го истолкованы с точки зрения их роли орудия убеждения и симптома специфической картины мира.

Теоретическая и практическая значимость диссертационного ис­следования. Теоретическая значимость исследования состоит в под­готовке надёжной эмпирической базы для любых интерпретаций. По­сле того как философский лексикон Киреевского в определенной его

12

части описан и разобран, он составит добротный материал для истол­кования в самых разных областях науки, интересующихся Киреев­ским. Кажется, особенно интересным было бы социокультурное на­правление исследовательского интереса, которое позволило бы осо­бым образом связать язык и стиль публицистики Киреевского с его положением досужего помещика и т. д.

Практическая польза от исследования могла бы быть довольно боль­шой при подготовке полного собрания сочинений И. В. Киреевского, снабжённого полноценным, обширным историко-философским ком­ментарием и сопровождающим их статьями-исследованиями. Апробация работы. Материал., тема, методология диссертации и от­дельные, вошедшие в неё, наблюдения обсуждались на трёх конфе­ренциях молодых учёных в РГТУ: "Историко-философская персона-лия: методологические аспекты" (2. ХП. 1999); "История философии: история или философия?" (4. ХП. 2000); "История философии и исто­рия культуры" (4 - 5. XII. 2001).

Структура и объём работы. Работа состоит из введения, главы «Ис­точники и материал исследования. Литература вопроса», главы "Опи­сание и анализ материала", главы "Интерпретация материала" и за­ключения.

ОСНОВНОЕ СОДЕРЖАНИЕ РАБОТЫ Диссертация состоит из введения, трех глав и заключения. Во введении раскрывается актуальность темы, степень ее разработан­ности, цели и задачи исследования.

В первой главе "Источники и материал исследования. Литература во­проса" обоснованы выбор объектов исследования и его методология, а также дан обзор литературы, посвященной творчеству И. В. Киреев­ского.

13

Что касается выбора основного источника, доказано, что ка данном этапе имеет смысл работа с текстом статьи "О необходимости и воз­можности новых начал для философии". Такой выбор определен не только центральным положением этой статьи в общем корпусе фило­софских работ И. В. Киреевского, но и потому, что она даёт почти столько же случаев употребления выбранных для изучения слов, сколько все остальные статьи вместе взятые.

В главе дан подробный анализ тематики статьи, осуществлена систе­матизация ее тем и обоснован подбор слов для исследования. Показа­но, что "Новые начала" - это развёрнутая философская критика, кри­тика рационализма, мотивированная осознанной потребностью вы­движения новых принципов для философствования, а потому основ­ной упор в анализе сделан на словах, наиболее интенсивно использо­ванных в рамках этой темы ("философия", "система", "мышление"). Материал (философский лексикон Киреевского как он дан в "Новых началах") описан в целом, в общих чертах. Охарактеризована манера Киреевского пользования словами. Она ни в коем случае не строгая, поэтому автор отдает отчет в значительной степени условном харак­тере именования исследуемого употребления избранных для анализа слов в качестве терминов

Слова "философия", "система" и "мышление" описаны в общих чертах своего употребления. Во-первых, сказано, в каких местах текста они использованы. Во-вторых, сказано для разработки каких тематических блоков статьи они используются интенсивно, а для каких - нет. Обзор литературы представлен двумя параграфами второго раздела первой главы. В первом литература о Киреевском рассмотрена в це­лом, во втором - под углом зрения темы языка, языка вообще и фило­софского языка специально. В общем обзоре обрисованы основные темы и проблемы литературы о Киреевском. Рассмотрена только по-

14

смертная литература, прижизненная критика не рассматривалась. Констатировано, что в основном Киреевский - персонаж общих ис­следований (по русской литературе, исторической и философской мысли, по славянофильству). Отдельные работы можно пересчитать по пальцам. К ним относятся очерки Д. И. Писарева, Ф. Терновского и после большого перерыва - Г. М. Князева, В. Н. Лясковского, А. В. Лушникова, А. Ю. Кинги. После революции ситуация существенно не изменилась: продолжают выходить работы о славянофилах, журнали­стах, историках, философах, в которых Киреевскому уделялось опре­деленное место. Только заграницей вышла монография о творчестве Киреевского, книга А. Капа (во втором издании имя автора - Н. Дорн). В советской России как монографии вышли две вступительные статьи к сборникам произведений, первая статья принадлежит Ю. В. Манну, вторая - В. А. Котельникову. Иностранные учёные и эмигранты писа­ли о Киреевском как в обзорных, так и в монографических исследова­ниях. Ешб до революции вышел очерк Т. Масарика, который касался Киреевского и в "России и Европе" в общеславянофильском контек­сте. К ранним (20-х - 30-х гг.) работам принадлежат французская ста­тья Койре, английская Ланца, немецкая работа Смолича. К поздним работам о Киреевском относятся книги В. Кристофа, Э. Мюллера, В. Гердта, Э. Глизона.

Все, как общие, так и специальные исследования заполнены прежде всего пересказом работ Киреевского, они его представляют, знакомят с ним читателя. Во вторую очередь в них можно встретить интерпре­тацию работ, черт характера и биографических фактов. Основные те­мы и проблемы, возникающие в ходе интерпретации работ, сводятся к трактовке мировоззренческой эволюции, фиксации заимствований, оценке доктрины. Частные проблемы, неизменно пользующиеся успе­хом, - Россия и Европа, цельное знание.

15

Во втором параграфе из раздела литературы обрисовано обращение исследователей с языком Киреевского, которое сводится к случайным замечаниям, поясняющим устарелые слова или устанавливающими связь между Киреевским и философскими традициями, которые он воспринимал.

Во второй главе диссертации "Анализ терминов Киреевского" описан и проанализирован собранный материал. Она состоит из двух тем и трёх параграфов. Темы - философия и сознание. Первые два парагра­фа относятся к первой теме, третий - ко второй. Первый параграф по­свящён "философии", второй - "системе", третий - "мышлению". Каж­дый из трёх разделён на шесть стандартных рубрик, по которым рас­сортирован ближайший контекст каждого случая употребления изу­чаемого слова. Рубрики: определения, атрибуты, действия, страдания, отношения.

Первый параграф главы трактует о "философии". Диапазон значений слова - от национальной традиции, до учения одного философа, меж­ду ними - школьная традиция. По рубрикам установлены свойства, приписываемые "философии", характер её активности, её окружение и специфика взаимодействия с ним.

Язык представляет "философию" эмпирически, как в историко-философском труде. Это достигается за счёт того, что она редко обхо­дится без какого-нибудь эпитета, а состав эпитетов - это в основном исторические и географические, школьные определения. Даже качест­венные эпитеты, схватывающие методологические установки или элементы содержания доктрин так сами по себе нагружены историче­ски или являются в сопровождении других, собственно исторических или историко-философских эпитетов, что работают на ту же главную задачу: сформировать иллюзию истории философии.

16

Группа атрибутов - это слова, которые устанавливают структуру "фи­лософии", её временной, исторический характер. Кроме того, они оп­ределённым образом оценивают "философию", т. е. вскрывают требо­вания, предъявляемые ей Киреевским. Эти указания довольно мало­численны и потому смутны. Можно лишь сказать, что "философии" в соответствии со своими атрибутами, могут быть плохими и хороши­ми, удовлетворяющими требованиям, которые к ним предъявляет Ки­реевский (речь в основном идёт о представлении истины во всей её полноте) или нет.

Глаголы описывают в основном те действия, которые "философия" обращает на себя, сравнительно меньше она воздействует на своё ок­ружение. Самовоздействие "философии" состоит в основном в про­грессе, схема которого довольно сложная, контрастирующая с про­стейшими схемами, уличающими предшественников в том, что они не дошли ни до каких результатов. Киреевский не хочет совершенно рас­ставаться с прошлым и готов кое-что из него оставить. Воздействие вовне состоит в проявлении власти. Если "философия" означает учение, то она может подчинять себе другие учения, к при­меру, заставляя их принять свой метод как общезначимый (Аристо­тель). Если "философия" означает крупный элемент культуры (нацио­нальной), то она может выполнять цементирующую роль, придавая всей культуре особый характер и целостность. Она может уничтожать или укреплять религию, переделывать нравственность человека. Воздействия извне сводятся к тому же прогрессу, который в таких случаях полагается инспирированным не изнутри, а извне "филосо­фии". Предполагается, что к улучшению её влечёт культура парал­лельно с собственным улучшением.

В рубрике отношений зафиксированы объекты, с которыми "филосо­фии" приходится иметь дело по ходу статьи. Это суть следующие:

17

культура (как высокая, так и национальная), религия (иногда пони­маемая как часть культуры), философские учения (если она сама обо­значает учение), индивидуальное сознание, общественную нравствен­ность. Характер взаимоотношений, отчасти обрисованный выше, раз­бирается подробнее. Можно добавить, что "философия", её возникно­вение - это симптом религиозного кризиса. Ведь "философию" (плохую "философию", конечно, свято отеческое наследие под это правило не попадает) придумывают, когда изверились в том, во что верили раньше, но не утратили потребности верить. Второй параграф главы трактует о "системе". "Система" - слово с са­мым стабильным значением. Она неизменно обозначает какое-нибудь философское учение. Впрочем, она обозначает и учение не индивиду­альное, а принимаемое многими философами, школьную доктрину. Спецификум в том, что "система" - это не вся совокупность учения в полноте теоретических положений, доказательств и практических, моральных, применимых к жизни выводов, а всего лишь философская теория. Практика настойчиво выводится за пределы "системы". В языке это отражается составом определений, почти исключительно уточняющих историко-философские реалии. Атрибуты представляют "систему" как структуру. В этом интересно то, что структура эта ("система" - набор философских представлений, положений, сужде­ний) представляется динамичной, что парадоксально. "Система" для Киреевского - это не строго, синтетически (от общего к частному) из­ложенная доктрина. "Система" - это философская теория в становле­нии, движущаяся сама и движущая убеждаемого человека к некото­рым практическим максимам. Это вскрывает несамоценный и проме­жуточный характер «системы». Она должна довести до нужного мес­та, на этом её власть кончается. Сказанному полностью противоречит довольно интенсивная активность "системы", направленная вовне. По

18

мнению диссертанта, во всех таких случаях мы имеем дело с миниму­мом нестабильности смысла, с синекдохой: "система" обозначает не часть доктрины, а её саму в целом. "Система" как отдельная философ­ская теория взаимодействует с другими такими же теориями, с нацио­нальной философской традицией, с культурой, с религией. Характер этого взаимодействия имеет ряд чрезвычайно любопытных отличий от аналогичных статей взаимодействия "философия", но они относи­тельно малозначительны.

Тема сознания у Киреевского почти неотделима от темы философии. Разграничить их можно весьма условно. Киреевский не интересуется никаким бытовым, обыденным сознанием, его интересует только то в сознании, что можно адаптировать к интересам и целям высокой культуры, философии и науки.

Третий параграф главы трактует о "мышлении". "Мышление" особен­но многозначно. Оно обозначает интеллектуальную активность, спо­соб этой активности, приписывает её индивиду и коллективу, расши­ряет и сужает коллектив от интеллектуальной элиты до целой нации и т. д. и т. п. Применительно к философии диапазон равен диапазону "философии": от национальной традиции до индивидуального учения. Описать это разнообразие, разобраться в нём и обобщить наблюдения существенно сложнее, сравнительно с работой относительно слово­употребления "философии" и "системы".

Судя по тому, как часто "мышление" сопровождается эпитетами, обо­значающими национальную, религиозную, отвлечённо-философскую принадлежность, присущий ему смысл природной способности начи­нает терять актуальность. Для Киреевского "мышление" - в значи­тельной степени продукт культуры, процесса цивилизации, о чем сви­детельствует характер эпитетов. Атрибуты "мышления" уточняют его суть. Это не просто не естественная способность, но скорее её приме-

19

некие. Часты контексты, в которых ''мышление" - это даже не актив­ность, не применение какой-то способности, какого-то познавательно­го инструмента, а способ этого применения. Это определяет степень важности значения "мышления" как метода интеллектуальной актив­ности, что соответствующим образом корректирует наше понимание "мышления" в тех случаях, когда оно обозначает философское учение. Если "система" - это именно философская теория, но не философия в целом, то "мышление" - это именно философский метод, но не фило­софия в целом.

Глаголы при "мышлении" подтверждают его суть скорее культурной, чем естественной способности. Они погружают его в его становление: "мышление" оказывается не только субъектом некоторой эволюции и несомненного прогресса, но, что интереснее, такого же несомненного регресса, а также, что важнее, некоторой истории. Остальные глаголы демонстрируют активность "мышления", которую в отличие от становления реже можно полагать инспирированной из­вне. Эта активность, положенная "мышлению" по его природе, состо­ит в понимании. Понимание распадается на самопонимание и пони­мание чего-то другого. Объектом понимания "мышления" может быть культура, тогда "мышление" получает консолидирующую функцию самосознания культуры. По сути своей понимание может составлять оценку (самооценку), в том числе завышенную, которая приписывает­ся европейскому, рациональному, абстрагирующему "мышлению". Как и в предыдущих случаях, язык часто полагает причину некоторых состояний "мышления" как внутри, так и вне его. "Мышление" оказы­вается не только субъектом, но и объектом понимания, не только субъектом развития, но и материалом развития. Оно представляется не только оценивающей инстанцией, но и предметом оценки и клас­сификации. Всё это вступает в очень сложную взаимосвязь с эпитета-

20

ми, которые распределяют полномочия, наделяя одно "мышление" возможностью оценивать сразу и науку и религию, и отнимают то же самое право у другого "мышления".

Отношения "мышления" с окружающим миром представлены отно­шениями с другим "мышлением", наукой, религией, с культурой. "Мышление" (в отношении с культурой) - это её самосознание, кото­рое связывает, консолидирует её. Отношения с другим "мышлением" -это конкуренция разных по своему достоинству способов, установок интеллектуального освоения действительности. Отношения с наукой -это оценка науки, её примирение с религией. Отношения с религией двойственны. Либо мы имеем конфликт "мышления" и религии, либо зависимость "мышления" от неё.

Третья глава, посвящённая интерпретации прежде описанного и про­анализированного словоупотребления, состоит из двух параграфов. Первый трактует об аргументационной силе выбранного Киреевским языка. Второй - о философских стереотипах, которые даёт наблюдать словоупотребление.

В первом параграфе дана интерпретация специфической концентра­ции историко-философской лексики, используемой Киреевским в его работах. Историко-философская языковая оснастка выступает самой удобной для Киреевского аргументационной и агитационной формой. Типично философский жанр критического введения в собственную доктрину претерпевает значительные изменения именно в плане фор­мы. Априорный, чисто философский конструкт, положенный в основу критики, состоит в том, что есть две возможные установки в филосо­фии: одна на фидеизм и синтез, другая на рационализм и анализ. Это именно философский конструкт: он типичен для внутрифилософского диалога, но немыслим в незатейливой доксографии, стремящейся к констатации факта и не притязающей на философский статус. Этот

21

конструкт, как сказано, философский, поскольку имеет априорный ха­рактер. Его невозможно получить эмпирически, но Киреевский делает всё, чтобы создать у читателя впечатление, что эта теория взята из ис­тории философии, из простого наблюдения и констатации её фактов. Именно этому служит избранный язык, описанный в предыдущей гла­ве. Философская метатеория, философия философии, размышления над возможными методологиями и стратегиями философствования подана в соответствии с духом эпохи в виде истории. Сильно истори-зированный язык даёт необходимую топику, придающую философ­ской аргументации особую достоверность и убедительность. В то же время отвергнуты по разным резонам другие возможные ин­терпретации этого историзированного языка. Первая, которая сводит историзм философского языка к специфическому статусу историко-философской дисциплины, как он виделся эпохе. Это видение и одоб­рение истории философии не как наивной описательной дисциплины, но как дисциплины интерпретативной. Во-вторых, это интерпретация особым расположением эпохи к теме генезиса, в качестве ключа к ре­шению проблемы сущности. В-третьих, это интерпретация личной склонностью Киреевского к истории.

Далее схвачен другой аспект языковой политики Киреевского: публи­цистичность его языка. Этот аспект уравновешивает предыдущий, по­скольку не даёт аудитории впасть в иллюзию, увидеть в предлагаемой статье чисто историческое сочинение. Все поэтические неровности языка, метафорика, отказ от систематического изложения и специфи­ческое употребление слов со значением философского учения должны придать философии Киреевского необходимый вид респектабельно дилетантской работы. С этим связан второй смысл статьи. Первый смысл - это указать на основные пороки рационализма. Второй смысл

22

этический: этика, практически применимые принципы для Киреевско­го - основной элемент философии.

Во втором параграфе реконструируется картина мира, в качестве ус­ловий возможности, в котором могли появиться именно такие объек­ты именно в таких отношениях. Эти условия возможности, согласно диссертанту, заключены в первую очередь в концепте прогресса. Мир Киреевского пронизан прогрессом, значительная часть изученного словесного материала работает на то, чтобы представить прогресси­рующую философию, мышление. Такой важный, казалось бы, элемент славянофильского мировоззрения ("ретроспективной утопии"), как традиция попал в резервацию: он сурово ограждён религией и в ос­тальную жизнь не допускается. Философия подлежит прогрессу, даже если это святоотеческая философия. Традиция на философию не рас­пространяется: есть материал, отвечающий потребностям времени, а есть, безнадёжно устаревший и подлежащий замене новым, подходя­щим эпохе.

К этому аспекту времени присоединяется аспект пространства. Менее глубокий слой мировоззрения Киреевского - это романтизм. Наряду с просветительской идеей прогресса уже проявляется романтическая идея почвы. Философия зависит не только от места в истории, но и от места в пространстве. Она начинает выполнять специфические, навя­зываемые ей эпохой и личным мировоззрением Киреевского задачи: выражать не только дух времени, но и национальный характер. Вместе время (прогресс) и пространство (почва) сплавляются и фор­мируют специфическое видение философии, при котором её первоос­новами ("началами") оказываются не только внутренние её методоло­гические принципы, но и некоторые общекультурные установки. Ис­торический горизонт расширяется, и под общую рефлексивную реви­зию попадает не только философия, но и весь комплекс человеческой

23

культуры. Именно такое комплексное рассмотрение наиболее адек­ватная форма философствования для Киреевского, И именно ревизия, критика актуальной культуры составляет наиболее приемлемое со­держание его философской работы.

Так же само собой разумеется для Киреевского то, что философия должна кого-то воспитывать. Вдумаемся. В нашей, подпорченной со­циологией картине мира философия - это занятие нескольких тысяч чудаков, интеллектуалов, академической среды. Она скорее всего ни­как не действует на человека, она замкнута в очень тесную культур­ную сферу, в резервацию вроде преподаваемой в школе литературной классики. Разумеется, она даже думать не смеет равняться с телевиде­нием или газетами по мощи воздействия на общество. Нас-то научили, что главный герой истории -это «безмолвствующее большинство», не владеющее письмом, книгой и официальной культурой. Для Киреевского это разумеется не так. Объект воздействия для фило­софии в его мире - это народ и человечество. Философия способна приводить к безверию целые народы, отучать от религии, учить жить. Она воспитывает определённый характер, в том числе национальный. Исполинские контрагенты (человечество, народ, человеческий тип) самой философии придают силу гиганта, что контрастирует с харак­тером ее реального бытия.

В этой связи определенную актуальность приобретает вопрос о соци­ально-культурных истоках философского языка Киреевского. Обсуж­дением этого вопроса, выдвижением ряда основных направлений его возможного исследования, завершается третья глава диссертации. Заключение подводит итоги исследованию и намечает перспективы развития темы. Публикации по теме диссертации:

24

1. Историко-философская персоналия: от слова к идее и обратно к слову // Историко-философская персоналия: методологические ас­пекты: Материалы конференции молодых учёных. Москва, 2 дек. 1999 г. / Ред. А. И. Алешин; РГТУ. Филос. фак. М., 1998. С. 45 - 51.

2. «Просвещение» и «образованность» у И. В. Киреевского // История философии: история или философия?: Материалы конференции молодых учёных. Москва, 4 дек. 2000 г. / Ред. А. И. Алёшин: РГТУ, Филос. фак. М., 2000. С. 49 - 64.

3. Образ философии в статье И. В. Киреевского «О необходимости и возможности новых начал для философии» // История философии и история культуры: Материалы конференции молодых учёных. Москва, 4-5 дек. 2001 г. / РГТУ. Филос. фак. Отв. ред. А. И. Алё­шин. М.: РГТУ, 2001. С. 61 - 68.