ЭМИРОВА

Лейла Абдурахмановна

КАВКАЗСКАЯ ПРОЗА А.А.БЕСТУЖЕВА-

МАРЛИНСКОГО: ПРОБЛЕМА ЕВРАЗИЙСКОГО

КУЛЬТУРНОГО ДИАЛОГА

АВТРЕФЕРАТ

диссертации на соискание ученой степени кандидата филологических наук

специальность 10.01.02 - Литература народов РФ (северокавказские литературы)

Махачкала - 2002

Работа выполнена на кафедре литературы Дагестанского государственного педагогического университета

 

 

 

 

Актуальность темы исследования. Романтизм первой трети XIX в. привнес в русскую литературу много необычного, специфического, экзотического, со временем закрепленного и воспринимаемого как лите­ратурная норма или традиция. Между тем, романтические находки в об­ласти языка, формы (в частности, прозаической), темы были экспромтом, побудительным рычагом к которому явились стремления, с одной сторо­ны, выйти за пределы «прокрустовых» канонов классицизма и разорвать сентиментально-замкнутый мир - «безвременно расслащенный верте-ризм» (определение А.А.Бестужева), - с другой. Романтическое мировоз­зрение распахнуло не только границы поэтические, но и географические.

Появление темы Кавказа как литературной экзотики имело объек­тивные причины, в числе которых Кавказская война, непосредственно столкнувшая две цивилизации (Европу и Азию), стоит одной из первых. Не менее важно то, что Кавказ в литературе романтизма стал «приютом высоких дум» (А.А.Бестужев) или тем самым «неопределенным и таин­ственным «там» (Г.Поспелов). Для поэта, писателя, литературного кри­тика, публициста А. Бестужева обращение к данной теме было не столь­ко данью моде, так как интерес к этому региону прочно установился в литературе позднее и благодаря А. Бестужеву, А. Пушкину. Скорее, это было потребностью духа заново проследить собственные декабристские взгляды на новом уровне. Новый географический, этнографический, по­литический материал пробуждает в поэте-декабристе чисто русскую чер­ту - способность к «переимчивости» (Карамзин), т.е. счастливый дар вживаться в инонациональную культурную среду.

Таким образом, кавказская проза Бестужева доносит до нас голос сразу двух цивилизаций (европейской и азиатской), направленный на «разумное благо» обеих и, как следствие, на их воссоединение.

Круг вопросов, затрагиваемых декабристом в «кавказском цикле», велик. Не исчерпана на сегодняшний день в литературоведении тема Кавказа в творчестве Бестужева как воплощение темы Востока, которая всегда волновала его. Восток для декабриста - первоидея бога, первона­чало мира: «Востоку суждено было искони высылать в другие концы мира... свои поверья и верованья, свои символы и сказки». Кавказ дает возможность Бестужеву заново проследить человеческую историю -смену ряда самопознающих цивилизаций. Вместе с тем, автору импони­рует восточный лиризм, восточный поэтический стиль, который имеет

1 Бестужев-Марлинский А.А. Сочинения: в 2-х т. - т. II. - М., 1958. - С.573.

3

много общего с собственной авторской манерой, - «марлинизмом». Не­однозначна функция бестужевского орнаментализма. Приближая свой стиль к чуждой поэтике, автор пытается как можно полнее передать чу­ждый национальный колорит, с одной стороны. С другой стороны, лите­ратурная манера Бестужева заражается инолитературными элементами, которые становятся естественными составляющими его стиля.

В этой связи актуальными остаются вопросы, касающиеся роли и влияния восточной поэтики на творчество Бестужева.

Литературная критика часто упускает факт декабристских истоков бестужевского мировоззрения. Такая постановка вопроса создает целый ряд новых аспектов изучения наследия Бестужева. В числе их получают значительность проблемы просвещения, прогресса, межцивилизацион-ных отношений, решаемые на страницах кавказского цикла.

Надо отметить, что до сегодняшнего дня исследования содержат противоречивый подход к творчеству Бестужева. Недостатки формы, выспренность стиля, словесная избыточность, слабость в обрисовке об­разов, отсутствие психологической мотивировки - литературные «изъя­ны», подчеркиваемые еще В.Г. Белинским. Однако уже современная Бе­линскому критика, в том числе А.В. Дружинин, отмечала полемичность такого одностороннего подхода, направленность его на дело «упрощения русского повествующего слога».

Таким образом, в изучении наследия Бестужева наблюдаются не только «белые пятна», но и противоречивые выкладки, что создает необ­ходимость нового подхода к творчеству поэта-декабриста, отталкиваю­щегося от его собственного «способа воззрения».

Предмет исследования — влияние Востока на творчество Бесту­жева; восточная тематика в наследии декабриста; столкновение азиат­ского и европейского мировоззрений в кавказском цикле; образная структура «кавказских» повестей; публицистический аспект в творчест­ве; подход Бестужева к национальному характеру; восточные элементы в поэтике.

Цель и задачи исследования. Цель диссертации - выявить худо­жественную, идейно-тематическую специфику оригинального евразий­ского «способа воззрения» Бестужева на Кавказ; углубиться в литера­турную мастерскую автора для дешифровки бестужевского поэтического кода «марлинизма»; проследить процесс обогащения русской литерату­ры новой тематикой и художественными средствами в результате обще-

2 Дружинин А.В. Прекрасное и вечное. - М, 1988. - С. 172

ния с Кавказом; показать, как поэт решал проблему взаимосвязи восточ­ной и западной культур.

В задачи диссертации входят анализ кавказского наследия Бесту­жева; обоснование закономерности обращения поэта к кавказской теме; определение места Бестужева в разработке кавказской тематики; рас­смотрение типичного и индивидуального в образах кавказского цикла; установление значения кавказской прозы Бестужева для формирования дальнейшей литературы на кавказскую тему, а также влияния поэта-декабриста на последующих поэтов и писателей-кавказоведов.

Методология и методика исследования. Основу диссертации со­ставляют работы как русских, так и северокавказских специалистов по творчеству А.Бестужева: Р.В.Иезуитовой, В.Г.Базанова, Ф.З.Кавуновой, Р.Ф.Юсуфова, Г.Г.Ханмурзаева, МГусейнова, ЭАЛамоковоЙ, ВШадури.

При изучении историко-литературного процесса первой трети XIX в. были использованы труды НЛ.Берковского, А.В.Дружинина, А.И. Кузьми­на, Ю.МЛотмана, И.Г.Неупокоевой, А.И.Ревякина, Б.МЭйхенбаума.

Задачи нашего исследования предполагают обращение к теории романтизма и явлению декабризма. В этой связи были использованы ма­териалы работ: Е.А. Маймин - «О русском романтизме» (1975); В.И. Са­харов - «Страницы русского романтизма» (1988); В.В. Ванслов - «Эсте­тика романтизма» (1966); Ю.В. Манн - «Поэтика русского романтизма» (1976); A.M. Гуревич - «Романтизм в русской литературе» (1980); Б.С. Мейлах - «Декабристы в борьбе за передовую русскую литературу» (1950); М.В. Нечкина - «Декабристы» (1940); «Литературное наследие декабристов» (1975); «Декабристы и их время» (1951); «Декабристы в воспоминаниях современников» (1988).

Методологической посылкой при разработке темы диссертации явились научное мировоззрение В.И. Кулешова, Н.Н. Маслина, В.Г. Ба-занова, В.В. Виноградова, Ю.В. Манна и их критический подход к про­блеме кавказской прозы А. Бестужева.

Основными методами исследования стали историко-литературный, аналитический и культурно-исторический. Данная мето­дика направлена на выявление специфики художественного произведе­ния в диалектическом единстве формы и содержания.

Степень исследованное™ темы. Кавказское творчество поэта-декабриста получило, в основном, освещение в плане героическом, гене­зиса (частично), а также исследователи обращали внимание на степень выражения в произведениях Бестужева национального характера и на­циональных культур. На рассмотрение данных аспектов в творчестве

Бестужева направлены труды северокавказских литературоведов: Р.Ф.Юсуфова, Г,Г. Ханмурзаева, М. Гусейнова, М.А. Садыкова. К во­просу о бестужевском этнографизме обращался В.Г. Базанов, отмечая его декабристские истоки. Стилю поэта, в том числе кавказских произве­дений, уделяли внимание В.В. Виноградов, Э.А. Чамокова.

Настоящие критические работы, в большей степени акцентирован­ные на анализ европейско-романтических традиций в кавказском цикле, не отмечают кавказо-восточный корень в бестужевском литературном «иероглифе» как следствие его синтетического мировоззрения.

Научная новизна. Данная диссертация представляет новый под­ход к бестужевскому кавказскому материалу как к результату культурно-национального синтеза двух цивилизаций: Европы и Азии. К проблеме литературного синкретизма в творчестве Бестужева исследователи еще не обращались, и в этой связи мы попытались рассмотреть в двух ракур­сах (европейском и азиатском) весь анализируемый материал. В области системы образов данная методика создала теорию образных типов: обра­зы страстные; образы созидательные; образы легендарные. Каждый тип получает два выражения: европейское и азиатское.

Декабристский взгляд Бестужева поднимает ряд вопросов совре­менности, которые в кавказском цикле публицистически заострены. Впервые мы обратились к вопросам войны и мира (существования вне войны), прогресса и возвращения в «утраченный рай», теме поэта и «толпы», власти страсти и власти золота, личности и ее роли в истории, неизбежности (судьбы) и человеческой воли и ряду других проблем, за­трагиваемых в «кавказских» произведениях Бестужева.

Некоторые литературные труды поэта-декабриста в критике не были предметом специального анализа. Впервые мы обращаемся к ана­лизу всего цикла «Кавказские очерки», который представляет единое произведение, подчиненное общей цели и идее. Наряду с этим, в работе сделана попытка установить факты заимствований и подражаний Бесту­жеву (в частности, кавказскому разделу его творчества).

Теоретическое и практическое значение реферируемой диссер­тации заключается в том, что фактический материал и практические ре­комендации, содержащиеся в работе, могут быть использованы при изу­чении творческого пути А. Бестужева, а также проблем ориентальной прозы России первой половины XIX в. На основе исследования возмож­на разработка факультативных и специальных курсов по изучению кав­казской темы в русской литературе (А.А. Бестужев-Марлинский) на фи­лологических факультетах Дагестанского государственного университе-

та, Дагестанского государственного педагогического университета и пе­дагогических училищ республики.

Апробация. Результаты исследования были обсуждены и одобре­ны на заседании кафедры литературы Даггоспедуниверситета. Основные положения диссертации нашли отражение в тезисах и докладах автора на трех научных конференциях молодых ученых и аспирантов Даггоспеду­ниверситета, на сессиях преподавателей и сотрудников Даггоспедуни­верситета, проходивших в 2000-2002 гг., а также в публикациях.

На защиту диссертации выносятся следующие положения:

- истоки бестужевской «любознательности» (определение Бес­тужева) к кавказской теме следует искать в декабристских взглядах, спе­цифике романтизма первой трети XIX в., а также в его личной жизни;

- сочетая восточные и западные элементы в своем творчестве, поэт создает два уровня изображения: европейский и азиатский;

- бестужевская концепция евразийской цивилизации предельно гуманистична и берет за основу геополитическое, историческое положе­ние России между двумя культурами: западной и восточной;

- кавказский цикл продемонстрировал прекрасную осведомлен­ность поэта-декабриста в этнографии края;

- оригинальный язык и стиль кавказских произведений Бестуже­ва представляет собой обогащенный восточной лексикой, восточно-кораническими фигурами, восточной формой «плетения словес» собственный «марлинизм».

Структура работы представлена введением, пятью главами, за­ключением, библиографией.

ОСНОВНОЕ СОДЕРЖАНИЕ РАБОТЫ

Во введении обосновывается выбор темы диссертации, опреде­ляются ее актуальность и научная новизна, рассматривается степень раз­работанности данной проблемы, отмечаются цели и задачи исследова­ния, методы литературоведческого анализа, а также теоретическая и практическая значимость.

В первой главе «Романтические традиции и их преломление в творчестве А.А.Бестужева» акцент делается преимущественно на теории романтизма.

Подчеркивая зависимость русского романтизма от западноевро­пейского, необходимо отметить и его собственные, особенные истоки. Как мировоззрение романтизм начинает складываться на полях Отечест-

венной войны 1812 г. и в дальнейшем развивается под влиянием послед­ствий этой войны. В этой связи русский романтизм из рамок литератур­ных переходит в разряд «жизненного явления» (Ап. Григорьев), где сти­раются границы между жизнью и поэзией. Ярким примером поэзии жиз­ни явилась биография А.А. Бестужева, который не только в личной судь­бе, но и во всем литературном процессе первой трети XIX в. вел борьбу за романтизацию.

«Мы живем в век романтизма» - основное жизненное и литератур­ное кредо Бестужева, т.к. в авторском представлении романтизм из «ве­кового» переходит в разряд «вечного» явления. Статьи Бестужева «О романтизме», «О романе Н. Полевого «Клятва при гробе господнем», периодические критические отзывы «Взгляд на русскую словесность...» представляют собой пример борьбы нового романтического направления со «старикашкой-классицизмом» за утверждение новых эстетических принципов и литературных норм.

Стремление романтиков ко всему необычному, экзотичному, ко всему «дальнему во времени и пространстве» (Новалис) увлекало их в глубь истории и в даль географии. Экспрессивный дар Бестужева нашел свое предначертание на вершинах Кавказа. Здесь родился Марлинский, чтобы в повестях, очерках, письмах продолжать изгнанника Бестужева, которому даже было запрещено издаваться под своим именем.

Кавказ дал новую жизненную энергию и богатый литературный ма­териал декабристу. Несмотря на то, что после «Кавказского пленника» А.С. Пушкина кавказская тема начинает приобретать характер литератур­ной традиции, Бестужев отступает от пушкинского романтизированного подхода к Кавказу, как к вольнице, а к горцам, как к «детям свободьш.

Реальный Кавказ противоречив, он стоит на грани воли и деспо­тии, реальный кавказец дик, ограничен, но прекраснодушен и смел. Сложнейшую задачу ставит перед собой поэт-декабрист - показать этот край «без розовой воды».

Первый шаг на этом пути - познание, исследование, изучение. Бестужев не просто наблюдал Кавказ взглядом любопытного (вспомним, пушкинский пленник «вперял... любопытный взор»), он стал одним из лучших для своего времени знатоков кавказской этнографии.

Зная местный язык, Бестужев без труда общался с жителями Даге­стана, почерпнув из бесед с ними богатейший фольклорный материал для своих произведений.

Повесть «Аммалат-Бек» всем своим содержанием уходит в нена­писанную летопись Дагестана. Бестужев назвал повесть «кавказской бы-

лью», подчеркивая ее реалистичный характер. Для сюжета были исполь­зованы устные рассказы о драматической истории, разыгравшейся в Да­гестане в 1823 г. Из народной молвы декабрист превратил их в «литера­турный фольклор». Исследование легенд о Бестужеве и источников по­вести «Аммалат-Бек» позволило МЛ. Алексееву сделать вывод, что ис­тория «Аммалат-Бека отныне рассказывалась именно так, как ее записал Марлинский. Легенда стала фактом».3

Относительно источников повести «Мулла-Hyp» мнения расходят­ся. С одной стороны, предания о благородных разбойниках можно найти у многих народов, в связи с чем В.Г. Белинский иронически назвал Мул-ла-Нура «татарским Карлом Моором». С другой стороны, ряд исследова­телей Кавказа, в том числе В.И. Даль, современник Бестужева, говорит о герое как о лице реальном.

В рамках «Рассказа офицера, бывшего в плену у горцев» Бестужев решал определенную политическую задачу: русский человек, побывавший в плену у горцев, рассказывает о Кавказе по-декабристски, желая Кавказу благосостояния и культурного прогресса. Сюжет повести соприкасается с пушкинским, но пока на Кавказ не придет мир, образ «кавказского плен­ника» не будет терять актуальности. Представляя читающей России худо­жественно преобразованную действительность, Бестужев с грустью кон­статирует, предощущая перспективность этой темы: «Будьте уверены, что, покуда просвещение не откроет новых средств к довольству и торговля не разольет его поровну во всех ущельях Кавказа, горцев не отучат от разбоев даже трехгранными доказательствами».4 Тем самым Пушкин, а затем Бес­тужев наметили своеобразную литературную традицию.

В этом же произведении декабрист определяет свой подход к раз­работке образа горца, которому он следует в своем кавказском цикле: «...То мы их обвиняем в жестокости, в вероломности, в хищениях, в не­вежестве, бог весть в чем; то, кидаясь в другую крайность, восхищаемся их простотою, гостеприимством и не перечтешь какими добродетелями. То и другое напрасно». Бестужевский «способ воззрения» на данный во­прос, как и на остальные, отталкивается от реальных впечатлений, но поскольку это реальное часто фантастично в глазах современной России, то и выходит - романтизм.

3 Базанов ВТ. Очерки декабристской литературы. - М., 1953. - С. 470.

4 Дагестан в русской литературе. Дореволюционный период. - Махачкала,

1960.-С. 139.

Таким образом, романтизм Бестужева под влиянием кавказской действительности получает все оттенки «местного колорита», что от­нюдь не признак зарождающихся реалистических тенденций, а еще один прием романтизации.

Глава вторая -«.Формирование образных типов в повестях Бестужева «Аммалат-Бек» и «Мулла-Hyp» - направлена на система­тизацию характерного материала, выявление типичного и индивидуаль­ного на двух уровнях: европейском и азиатском. В двух повестях Бесту­жева мы выделяем три группы образов: образы легендарные, образы со­зидательные, образы страстные.

К разряду образов легендарных нами отнесены Мулла-Hyp как ле­генда азиатская и генерал Ермолов («Аммалат-Бек») как легенда евро­пейская.

Мулла-Hyp ~ герой двуликий. Он одновременно лицо легендарное и лицо реальное. В повести каждое живет самостоятельно: Мулла-Hyp -легенда - неуловимый удалец и хранитель справедливости в горах; Мул-ла-Нур - реальный герой повести - одинокий изгнанник, философ, ус­тавший от собственной легенды.

«Легендарный» Мулла-Hyp предстает в повести раньше реального; в устах балагура Гаджи-Юсуфа он преобразуется в вездесущего богаты­ря, которого «никакая пуля не берет». Но факт действительного сущест­вования героя создает противоречивость героического типа. Это уже не «татарский Карл Моор», а его индивидуальное отчуждение из формы протеста перерастает в фатальную «обреченность». Одиночество для ге­роя стало «скукой», и развивает оно «печаль» как результат рефлексии. Пустоту внечеловеченья невозможно заполнить ни «ненавистью, ни пре­зреньем», а жизнь думы не заменит жизни духа. Романтическое сравне­ние Мулла-Нура с треснувшей скалой (символика гор для обозначения состояния души широко использовалась не только Бестужевым), однако, не выполняет функции поэтизации отчуждения. Образ Мулла-Hyp - бес-тужевский протест против теорий «антисоциальности» человека, его призвания к одиночеству и саморазвитию. Народной сказке о разудалом разбойнике противопоставлен сказ «печального» рыцаря, уподобившего себя коршуну, а жизнь - охоте. Единственная достойная цель для героя -деятельность и подвиг ради друга, ради народа, она преобразует «кор­шуна» в «дикого голубя», излагающего идею мира и согласия, призы­вающего наперекор наветам судьбы «быть полезным» человечеству.

Следующим легендарным типом стал генерал Ермолов. Период командования кавказским корпусом Ермоловым декабрист Бестужев не

10

застал, однако свежи были легенды о гражданской доблести героя 1812г., доставшиеся Бестужеву от передового офицерства Кавказского корпуса.

Декабристская легенда о Ермолове создавала идеальный полити­ческий образ, «в котором традиции недавней героики сливались с герои­кой текущего дня».5

Сохраняя героический ореол в повести «Аммалат-Бек», Бестужев, однако, не дает своей характеристики генералу. Портрет Ермолова, на­рисованный его другом Верховским, соответствует легенде: генерал изо­бражается хладнокровным воином, проницательным политиком, тонким психологом, справедливым начальником, открытым и веселым другом.

Но образ генерала представляется противоречивым. Это прекрас­ный полководец, который нарочно «облек себя ужасам». Однако дейст­вия его уже не подчинены одной военной тактике. Создав славу жестоко­го командующего, перед которым «дрожит Кавказ» (А.С. Пушкин), он сам оказался в ее плену; Ермолов скован неким «должно», которое на­правляет его мысли и действия.

Гуманиста, кавказоведа Бестужева не восхищает двойственная, «кровавая» слава Ермолова. Развенчивает теорию генерала дагестанец Аммалат-Бек. Не только на страхе и трупах воздвигаются крепости, не только казни усмирят гордый народ. Действия Ермолова мало чем отли­чаются от «военных подвигов» Котляревского, про которого Пушкин сказал: «...Бич Кавказа, чей ход, как черная зараза, губил, ничтожил племена» («Кавказский пленник»). Тактика Ермолова и Котляревского не привела к победе над малочисленным народом. Напротив, как утвер­ждал Я. Гордин: «Доктрина Ермолова решительно сработала против ин­тересов России...». Сплоченный Шамилем Кавказ выдвигает свой спо­соб противления - газават, и Кавказская война продолжается еще три­дцать с лишним лет.

Генерал Ермолов и разбойник Мулла-Hyp - герои из легенд. В то же время они - творцы легенды. Эти образы наименее поддаются автор­ской задумке, ускользают из-под авторского пера, так что Бестужев вы­нужден признаться в своем «незнании» героев.

Следующая типовая пара определена нами как образы созидатель­ные. Оба героя - полковник Верховский и житель Дербента Искандер-

Базанов В.Г. Поэты-декабристы К.Ф, Рылеев, В.К. Кюхельбекер, А.И.Одоевский. -М.-Л., 1950.-С. 31-32. 6 Гордин Я. Кавказ: земля и кровь. (Россия в Кавказской войне). - С-П., 2000.

-С. 135.

11

бек - устремлены на поиск «блага». В основе этого стремления - зерно созидательности, сокрытое до определенного момента под внешним от­чуждением. Спасение жизни Аммалат-Бека Верховским и Мулла-Нура Искандер-беком стало спасительным и для самих героев-созидателей. Они находят утраченные жизненные ориентиры и определяют свое на­значение в мире. На вершинах Кавказа оба героя испытывают предель­ный субъективный накал.

Прикосновение к «небу», испытание чувством «сверх», т.е. надче-ловеческим, не замыкают героев, а помогают им отмеси вражду, чужда-ние как античеловеческие рудименты и приближают к «познанию исти­ны», т.е. всеобщей благости.

Верховский соединяет в себе лучшие черты европейца и христиа­нина, но Бестужев не пытается скрыть несовершенство теории своего героя, основанной на привнесении чуждого без разработки естественно­го, испытываемой им на Аммалат-Беке.

Первые же попытки реализовать эту теорию терпят крах, и герой сознается в своем бессилии «перестраивать старое».

Созидательная идея героя обречена его «полутеплым» отношени­ем на крушение. Обречен и сам герой, т.к. оказался в плену «утраченного времени». Кавказ не повлиял на него, не затронул его европейского «пространства». «Груза» созидательности герой не вынес, а его миссия -«перевоспитать душу» Аммалата - представляется лишь «утраченным временем».

Однако в самой идее созидательности Бестужев не разочаровался. В следующей повести - «Мулла-Hyp» - эта идея проходит испытание на новом уровне (азиатском). Здесь созидателем выступает азиатец (так Бестужев называет жителей Кавказа) - Искандер-бек.

Провиденье привело его на снег, «не топтанный от века никем, кроме ангелов». Здесь, «сверху», Искандер-бек прочитал «безмолвие» призыва жизни.

На Шах-дате родился герой с всечеловеческим сердцем, он несет будущий мир и благосостояние Отечеству, не делящемуся на Дагестан и Россию, на шиитов, суннитов и христиан, на нищих и беков, потому как они - «такие же люди, как все мы».

Последняя типовая пара охарактеризована нами как образы стра­стные. В основе образов Аммалат-Бека и «солдата Александра Марлин-ского» лежит страсть, являющаяся внутренним организующим рычагом.

Юный, храбрый до безумия Аммалат удивительно похож на само­го Бестужева. Это сходство героя и автора отмечал и М. Гусейнов, обна-

12

ружив ряд биографических параллелей: несчастная судьба Аммалата толкает его на чужбину, на черноморское побережье, где он и погиб; ссыльный Бестужев повторяет путь своего героя, погибнув у мыса Адлер на берегу Черного моря.

«Вспыльчивая необузданность или, лучше сказать, разнузданность страстей» Аммалата в полной мере соответствует характерному портрету Бестужева. В.Базанов, исследователь жизни и творчества декабриста, отмечает, что это был человек «страстного темперамента, эксцентрич­ный, необузданный в своих порывах».7 Современники Бестужева свиде­тельствовали, что на кавказской службе он не раз показывал чудеса храбрости: в авторе прекраснодушных героев был жив вечно юный задор и бездумная отвага - это почти по-аммалатовски.

Бестужев в повести «Аммалат-Бек» в новом духе решил проблему страстей. Устремившись в глубь человеческого естества, поэт-романтик вслед за классицистами приходит к мнению, что страсти заложены в природе человека и оказывают часто на него пагубное влияние, но не соглашается с утверждением классицистов о том, что стихию страстей возможно и должно победить силой разума. «Аммалат-Бек» стал приме­ром крушения иллюзии всесильной власти разума.

Мысль поэта рвется «в гору», где в угрожающей близи можно на­сладиться и светом и бурей. Романтическим поклонником бури предста­ет перед нами в повести «Мулла-Hyp» сам воплотить романтизма в жиз­ни и творчестве, для которого гром «всегда был милее песен, молния -краше радуги».

Разрушение как стимул к созиданию русский романтизм включал в систему своих принципов. Не случайно наш первый либерал Николай Полевой писал ссыльному Бестужеву: «В началах разрушения лежат се­мена возрождения». Мир «божий» разумен в деяниях, и даже если он «осудит кого-нибудь на гибель в страшный час переворотов..., это лишь жертва очистительная...». Подобною жертвой стали они - декабристы, обретшие вторую жизнь - «вечность», и поэтому поэт не смеет нарушить светлого фона повести своей трагедией: «Не беспокойтесь о погибшем», ведь, «чтобы дать жизнь, надо отдать жизнь».

Таким образом, принципиальная разница в степени осознания личностью общественного «блага» ставится в качестве итогового крите­рия оценки ее страстного порыва. Аммалат мог направить свою страсть

Базанов В.Г. Очерки декабристской литературы. - С. 521. 8 Сахаров В.И. Страницы русского романтизма. - М., 1998. - С. 205.

13

на «благо» и стать представителем новой цивилизации (евразийской), а Бестужев — стал.

Третья глава -«Публицистический и полемический аспекты кавказской прозы А.А. Бестужева» - имеет своей задачей выявить взгляд Бестужева на ряд литературных, политических, философских во­просов. В литературе романтизма образ автора, зримо или незримо при­сутствуя, выполняет значительную роль, превращая художественный мир в эквивалент субъективного мышления. В творчестве Бестужева эта тенденция формирует остро полемичный тон кавказских произведений. Участие публицистических начал в них служит авторской цели: сделать для России близкими и важными проблемы современного Кавказа.

Поиск первоначал трагедии в повести «Аммалат-Бек» Бестужев сводит к вопросу военного противостояния, которое, по его глубокому убеждению, является сподвижником порочных начал личности и основ­ным виновником трагичности судеб героев.

Данная повесть, по нашему мнению, принадлежит к разряду про­изведений, следующих теории трагического фатализма, намеченной еще в литературе сентиментализма. Но декабристское мировоззрение Бесту­жева расширяет эти идейные рамки, вводя образ войны и вражды как союзника роковых сил. Все действие повести, от первой главы до по­следней, пронизано мотивами судьбы, предопределения. Логика автор­ского мышления подчиняет дагестанскую легенду европейским роман­тическим традициям, внося, тем самым, собственное «я» в ход сюжета.

Цепь предсказаний, самопредсказаний, сюжетных повторов окутыва­ет повесть, равно распространяется на цивилизованную европейскую среду и «дикую» азиатскую. Полковник Верховский, Аммалат-Бек, Султан-Ахмет-хан - все в той или иной форме стремятся властвовать над судьбой, однако гибель их принимает форму единой роковой обусловленности, включаясь как составные элементы в общенациональную трагедию войны.

Если в трагической первой «кавказской» повести Бестужев подни­мает проблему военного противостояния и его роли в личных судьбах, то вторая «кавказская» повесть - «Рассказ офицера, бывшего в плену у горцев» - принимает характер принципиального спора с руссоистской теорией «естественного человека». Глава «Богучемоны» из данной по­вести стала демонстрацией жанра антиутопии. Неприятию руссоистских идей Бестужев подчиняет весь ход повествования. По мнению декабри­ста, «Элоиза» - «блестящий сон Руссо» - превращается из утопии «неба», т.е. будущего, как рассчитывал Руссо, в «донкихотство», фантастиче­скую теорию человека — антиобщественного творения. В статье «О ро-

14

мане Н. Полевого «Клятва при гробе господнем» Бестужев определил литературную утопию Руссо как стремление к истине «в бреду». Руссо «заблудился в облаках» - приговор декабриста и его призыв спуститься на землю, взглянуть в лицо реальности.

А реальная утопия - «грязная, не нарумяненная, нагая» - влачит невежественное, жестокое и примитивное существование. «Грязная уто­пия Жан-Жака» - участь, недостойная человека.

С другой стороны, Бестужев сомневается в способности надви­гающегося прогресса подчеркнуть высокое предназначение человека. Последствием прогресса может стать, по мнению декабриста, распад сложного многообразия культур и торжество «мелочных людей», что станет скорее поражением в культурно-историческом движении. Не ут­ратить в процессе развития многоликости и специфики каждой нации, не заменить «украины рая» «удобствами» - призывы Бестужева к современ­ному читателю. Проблема культурной революции на Кавказе ставит во­прос о путях завоевания этого края. «Толпа» знает два пути - «трехгран­ный» и «рублем». Обе позиции поэту представляются колонизаторскими.

Историческая миссия России - нести мир и прогресс - в сознании Бестужева слагается из предрасположенности Руси к синтезу вечных по­люсов: Европы и Азии. Эта русская специфика должна была, по мнению декабриста, сыграть решающую роль в разрешении евразийской кон­фронтации.

Разрабатывая темы войны и мира, Бестужев четко проводит грань между героями и антигероями. Сторонники продвижения на Кавказ «рублем» и «штыком» - антигерои европейские. Но повести «Мулла-Hyp» и «Аммалат-Бек» демонстрируют примеры антигероев и азиатских. Основным приемом, используемым для развенчания антигероизма этих поборников вражды, становится разящий сарказм, что наиболее ярко прослеживается в повести «Мулла-Hyp».

Антигерои, выведенные под свет бестужевскоЙ сатиры как образцы расчетливого чуждания и носители индивидуального практицизма, без­душность своих намерений прикрывают религиозной ширмой. Для Мир-Гаджи-Фетхали и муллы Садека мусульманство стало способом «питания вражды». Так антигерои, овладевшие в совершенстве искусством воздей­ствия на «умы легковерные», из просто комических «пустословов» пре­вращаются в приспешников войны, т.к. «трудно себе вообразить, как легко взбунтовать азиатцев: самые нелепые слухи, самые невероятные надежды, самые несбыточные обеты идут у них за чистое золото».

15

При обрисовке «пророка добыч и крови» Султан-Ахмет-хана («Аммалат-Бек») Бестужев продолжает следовать теории фатальности: зло обрекает, но оно и само обречено («самые скалы рухнули... на голо­ву сына - отцепродавца»). Амбициозные и вероломные горские ханы, стремящиеся сконцентрировать в своих руках власть и безраздельно пра­вить, - еще одна причина незатухающей войны.

С другой стороны, образ героя и «мироносца» коменданта в повес­ти «Мулла-Hyp» не лишен схематической идеализации, превращающей его из человека в человека-идею. Стремление Бестужева показать на примере данного героя образец совершенного русского правления на Кавказе, основанного на «сердцеведении» народа, сталкивается с отсут­ствием реального прототипа. Отсюда происходит эта типизированность и односторонность образа коменданта. Однако формулировка принци­пов, на которых должны основываться отношения России и Кавказа, вложенная в уста героя и данная в авторских инвективах, представляет историко-литературный интерес, т.к. в ней воплощены результаты раз­мышлений и наблюдений Бестужева.

Задаче составления из отдельных наблюдений полного националь­ного портрета подчинена повесть Бестужева «Мулла-Hyp». Вместе с тем, здесь декабрист вступает в спор с псевдоэтнографическими сведениями «путешественников», «разглагольствующих» об экзотике Кавказа.

В повести заключен своеобразный романтический итог, новый подход к действительности и достоверности, который, по словам Бесту­жева, в некоторых условиях полезнее и «кстати». Местный колорит в «кавказской» повести стал своеобразным показателем бестужевского романтизма как декабристского, содействовал разрешению проблемы воссоздания в литературе индивидуальности народа.

Стилизованная лексика, синтаксис, сконструированный для пере­дачи не только речи, но и психологии жителей Дербента, были своеоб­разным экспериментом Бестужева. Его увлекает метафоричный язык Ко­рана, мелодика тюркской речи, экспрессивность горской лексики. Мы видим здесь одну из первых попыток в русской литературе создать но­вую форму, орнаментализм или, как сказала Ф.В. Иезуитова, - «орнамен­тальный «слог» Марлинского». Передача колорита азиатского поселения дается посредством сложнейшей восточной словесной вязи, изобилую­щей сравнениями, яркими эпитетами, фразовыми нанизываниями.

Непредвзято, «сбросив с себя все европейское: понятия, привычки, предрассудки», Бестужев формирует концепцию азиатского существова­ния. Он не останавливается перед рискованными языковыми экспери-

16

ментами, легко «гнет и ломает» композицию, привлекает читателя кон­трастностью. Предоставив читателям этнографический портрет Дагеста­на, Бестужев преследует собственную цель: «Предположив, что это хоть приблизительно возможно, вы помиритесь со всеми и со всем, что окру­жает вас. Вы сердцем убедитесь тогда, что природа и ее формы, люди и нравы их составляют там неделимый гармонический аккорд, или еще того лучше, вы будете жить и делать как соседи, не спрашивая и не забо­тясь - почему?». Невидимая, но серьезная борьба, таким образом, на­правлена на вживление азиатского духа в европейское сознание ради сближения народов и преодоления национального отчуждения.

Глава четвертая - «Субъективный и объективный миры в кавказских очерках А. Бестужева» - обращается к очерковому насле­дию декабриста. Рассматриваемый нами материал, несмотря на темати­ческую множественность, представляет собой единое произведение, подчиненное общей идее. Основная задача для Бестужева: через обраще­ние к Кавказу разрешить вопросы современного мироустройства, разга­дать «сфинкса» русской жизни.

По «влечению» пера поэт вырывается за пространственно-временные рамки, удаляясь в дали звездного неба и человеческой исто­рии. Форма путевых заметок, близкая к «беллетристическому описанию краев России» (В.И. Кулешов), позволила декабристу использовать раз­нообразные пласты как объективного мира, так и субъективного. Очерки обнаруживают философские концепции, этнографические наблюдения, исторические размышления, поэтическое прогнозирование и т.д. Однако центром этого материала остается субъективное авторское видение, в связи с чем Бестужев говорит: «Если кто воображает по моим очеркам познакомиться с Кавказом, а не со мною, тот горько ошибется».

Поэт, герой очерков Бестужева, обладает чудесной способностью «удивления», то есть «сознания прекрасного». Дар «удивления» влечет его в «шелковое царство» Шамахи, в разбойничьи окрестности Кубы, в «страну солнца» - Ширвани, в «украину рая» - Алазанскую долину, в город-легенду - Дербент.

Поэту в очерках и в «Отрывках», близких по форме к очеркам, противостоит «толпа». «Толпа» лишена субъективности, индивидуаль­ности. Ей «странное нравится больше, нежели прекрасное, новое больше, нежели вечное». «Толпа» любит, когда ее «обрызгивают грязью, из кото­рой она создана».

Наступление «толпы» на Кавказ - самая большая трагедия для де­кабриста. «Толпа» продвигается с червонцем и «падишах - тепенджи»,

17

развращая и разрушая мир простоты и гармонии. Последствия этого Бес­тужев уже наблюдает: «Кони и всадники Лезгистана, отчего так измени­лись вы менее нежели в полвека?». Где теперь богатыри, которые «со­вершали омовенье на Алазани, а намаз на Куре»? Поэт «проигрывает» «толпе» поэзию мира, «видопись» природно-человеческой симфонии. Голос Бестужева - шанс спасти Кавказ от идолов «толпы»: «любви, бо­гатства, власти». Демонстрируя пугающую картину надвигающегося ко­леса цивилизации, Бестужев одновременно предостерегает мир от фило­софии «мелочных людей».

Собственная философия декабриста слагается из трех понятий: бог -природа - человек. Формальная разница между человеком и природой за­ключается в степени и постоянстве «обожествления». Если в человеке «вид­ны лишь бегучие, перелетные искры», то в природе — «постоянные лучи».

В своих взглядах Бестужев приближается к пантеистической фи­лософии, чрезвычайно популярной в первой трети XIX века. Однако при всей духовности и гармонии природа остается для Бестужева «метафизи­кой». Декабрист делает свой выбор в пользу человека. Человек - творец становится предметом его «удивления». Преходящая сфера человеческо­го является символом диалектического начала мира. В этой связи Бесту­жев выводит свою формулу науки и искусства: «Приличнейшая наука для человека есть человек».

Бестужев в очерках продолжает этнографическую линию своих повестей. Данные наброски условно можно разделить на три группы: описание азиатских поселений, кавказские сказки и легенды и, наконец, наблюдения над азиатской психологией.

Бестужев дает почти натуралистические портреты Кубы и Дербен­та. К разряду непосредственно этнографических заметок можно отнести также описание особенностей ремесленничества дагестанских поселков. Все эти наблюдения возвращают декабриста к убеждению: «Как трудно переделать Азию».

Дагестанские легенды и предания, использованные в очерках, можно подразделить на топонимические (сказка о черте, владельце «Шайтан-кюприси», легенда о кургане с черепом-часовым, так и не опубликованная полностью) и народные предания (о Мулла-Hype, о Рус-таме и черте).

Национальный фольклор помогает Бестужеву воссоздать «лицо» народа, так как «сказки и песни - душа» его.

Наблюдения над национальной психологией Бестужев подчиняет своей основной позиции: «не кидаться в крайности». Литературный ан-

18

типортрет кавказца в очерках - важный этап на пути воссоздания его «лица» «без розовой воды». Но портретизация национального характера - задача тем сложная, что Кавказ населяет много разных народов. По­этому самое важное наблюдение Бестужева над кавказской действитель­ностью заключено в его словах: «У каждого народца на Кавказе свой об­раз войны и разбоя, свой нрав, свои обычаи, особенные ухватки и причу­ды», так что универсальной формулы «покорения» Кавказа «двуглавым орлом» не существует. Вместо того, чтобы копаться на «чердаках полу­знаний», России необходимо, по мнению декабриста, «горы... про­честь... в оригинале».

В главе пят ой-«Заимствования и поэтические параллели» -основное внимание уделяется месту и значению бестужевского кавказ­ского творчества в формировании дальнейшей литературы, в том числе на кавказскую тему. Однако, соблюдая историко-литературную справед­ливость, мы постарались в своей работе отметить роль пушкинской по­эмы «Кавказский пленник» в подведении Бестужева к данной теме. В этой связи, мы обратились к вопросу о двух «кавказских пленниках» в романтической литературе первой трети XIX века.

Первоначальный замысел Пушкина о создании поэмы, полностью посвященной суровой экзотике Кавказа, не получил воплощения. Порт­рет российской современности превысил в поэме инобытие, а Кавказ из романтического героя превращается в романтический фон для героя.

Но идею воссоздания быта и нравов горцев, кавказской природы подхватывает Бестужев. Кавказская тема декабристом разрабатывается на материале собственных наблюдений и подчиняется собственным про­светительским идеалам. Если пушкинский «Кавказский пленник» носит типично романтический характер, то «Рассказ офицера, бывшего в плену у горцев» более тяготеет к этнографическому описанию.

Повесть Бестужева - это его вклад в фонд «порядочных сведений» о настоящем Кавказе, о его народах, традициях, быте, культуре, фольк­лоре. Офицер, герой «Рассказа...», обладает той же способностью к «переимчивости», что и декабрист Бестужев.

Герой не миссионер, но и не завоеватель. Он не преследует идею просветить дикарей, ибо «иногда и правда кажется неправдоподобной», но он не считает возможной и теорию «трехгранных доказательств». Офицер поступает по формуле Бестужева: «помириться со всеми и со всем, что окружает вас...». Подневольный наблюдатель примирился с Кавказом, и край открылся ему с неведомых досель сторон. Среди «не­вольников гор» он находит друзей, любовь; среди скудной земли он по-

19

стигает смысл истинной свободы. Кавказ определяет подлинную цен­ность человека, проверяет крепость его убеждений: в «поединке с приро­дой» побеждают только «высокие духом». Офицер выдержал этот по­единок, пленник - погиб. Повесть Бестужева, таким образом, - большой шаг вперед в разработке образа «кавказского пленника» и новый подход к русско-кавказским отношениям.

В современной Бестужеву России успех его превзошел, по мнению тогдашней молодежи, славу Пушкина, что вполне соответствовало пе­риоду «неистового» романтизма. Творчество Бестужева оказало ощути­мое влияние не только на умы читателей первой трети XIX в., но и на большинство русских поэтов и писателей, будущих классиков русской литературы. Пушкин, Лермонтов, Гоголь, Л.Н.Толстой - вот имена крупнейших «заимщиков» Бестужева, кроме непосредственных последо­вателей, таких, как И.И. Лажечников, А.Ф. Вельтман, И.Ф. Павлов.

Имея в виду не подражание, а следование определенной художест­венной традиции, поэтике школы Бестужева, нужно отметить характер этих заимствований. Параллели между творчеством Пушкина и Бестуже­ва часто близки к сюжетным. Например, размышления Бестужева о роли и значении личности Петра I в русской истории находят отклик в пуш­кинском «Медном всаднике». Хотя пушкинский стиль отличается от бес-тужевского, но у двух поэтов оказалось много идейных точек соприкос­новения во взгляде на данный вопрос.

Внимание молодого Лермонтова распространялось не только на содержание произведений Бестужева, но и на поэтическую манеру де­кабриста. Знаменитая «Дума» Лермонтова повторяет мысли, содержа­щиеся в бестужевском литературном обзоре, написанном десятью года­ми ранее. Еще больше сходств можно обнаружить в «Мцыри» и «Амма-лат-Беке». Даже сам характер Мцыри - аммалатовский. Сюжетно и сти­листически перекликаются описания боев: с барсом Мцыри и с тигром Аммалата. Картина бурного, вспененного дождем потока в «Мцыри» -поэтическая аналогия бестужевского описания Терека. Можно провести параллели «Аммалат-Бека» с «Героем нашего времени»: Аммалат и Аза-мат, описания природы. По мнению В.В.Виноградова, в образе Максима Максимыча из главы «Бэла» Лермонтов воплотил бестужевский «способ воззрения» на Кавказ, а в лице Грушницкого демонстрируется пример читателя, поклонника творчества Бестужева, привлеченного на Кавказ его романтическими повестями.

Гоголь, чье творчество ознаменовалось в критике как реалистиче­ское, на раннем этапе увлекался «быстрыми, фразами» Бестужева. Ранняя

20

гоголевская проза с ее языковой яркостью, орнаментальной пышностью словесных фигур генетически связана с метафоричным стилем Бестужева.

Сильное влияние Бестужева чувствуется и в знаменитом описании Гоголя «русской тройки»: мимолетное замечание о быстрой езде мы на­ходим в очерке «Прощание с Каспием».

В ближайшем отношении к гоголевскому «Носу» должно быть по­ставлено вступление к рассказу о носатом дербентском беке Гаджи-Юсуфе из повести «Мулла-Hyp».

Л.Н; Толстой, с не меньшим увлечением писавший о Кавказе, в большой степени обязан художественному дару и литературному насле­дию Бестужева. Описание терских казаков в повести «Казаки» фрагмен­тарно совпадает с бестужевским («Аммалат-Бек»). Параллели с повестя­ми Бестужева можно найти в «Хаджи-Мурате» и «Кавказском пленни­ке». Не менее важно, что Толстой, вслед за Бестужевым, вводит в пове­ствование образ гор как пример высокой тональности духа. Горы у Тол­стого выполняют роль подсознания, интуиции, т.е. это бестужевская «душа души».

Творчество Бестужева оказало влияние и на зарубежную литера­туру, в частности на Дюма-отца. Неизменно высоко отзываясь о таланте Бестужева, Дюма одним из первых употребил слово «декабрист» в лите­ратурном произведении. Знакомство с оригинальным поэтическим даром Бестужева, который француз сравнивал с байроновским, привело к мно­гочисленным параллелям между романом «Кавказ» и бестужевскими произведениями.

Таким образом, одни патриархи словесности преломляли бесту-жевское наследие через призму своей индивидуальности и следовали ему, другие - отталкивались. Литературная «комета» (определение В.Г.Белинского), способная интонировать стольких светил, заслуживает внимательного читателя и зоркого исследователя. Не являясь «зачинщи­ком» «кавказской» литературы и не приписывая себе эту заслугу, Бесту­жев все-таки вызвал большой интерес к данной теме в русской литерату­ре, приобщил поэтов и писателей к целям, задачам, форме и содержанию этой литературы, наметил стиль, в котором сливалась поэтика европей­ская с поэтикой азиатской.

В заключении подводятся основные итоги исследования.

В истории русской литературы кавказская, восточная тема давно приобрела характер литературной традиции. Однако первая треть XIX века внесла особую остроту в процессы сближения и сотрудничества двух культур (европейской и азиатской), вызвала ряд вопросов, касаю-

21

щихся места России в мировом сообществе: соотношение западного и восточного начал в русской цивилизации, влияние восточных тенденций на культуру, философию и даже психологию россиянина и др. Литерату­ра как часть общественного сознания чутко прореагировала на требова­ния времени, создав теории исторического развития России, Западниче­ству П.Я.Чаадаева, основанному на национальном нигилизме, противо­стояла бестужевская концепция: Русь - «двуличный Янус», одновремен­но глядящий на Азию и Европу.

На «земле плода» (Кавказе), заново проследив эволюцию челове­ческого общества, Бестужев от позиции разрушительства обращается к идее мирного сосуществования двух культур (российской и кавказской), имеющих фундаментальное общее ядро - «азиатчину».

Для Бестужева Восток - это прививка от национального отчужде­ния, новая точка отсчета российских координат во времени и простран­стве: от «люльки» и «гроба» - Азии к «чистейшему» мироустройству.

Взяв за основу своей теории тезис «люди везде люди», Бестужев создает художественно-образный мир, в котором «страсти» одинаковы на оба лагеря: европейский и азиатский. Только «в жарком климате все выражено острее, резче»,9 как отметил Ю.В. Манн. В итоге проигрывают в схватке с жизнью те герои Бестужева, которые не сумели преодолеть своего национального отчуждения и найти точки соприкосновения с инобытием. Задача создания в литературе личности новой евразийской формации увлекает декабриста. В образах Искандер-бека, Мулла-Нура, коменданта наблюдаются черты, свойственные самому Бестужеву: вни­мание к чуждому, человеческая благодарность, «сердцеведение». Герои выходят из-под власти «привычки» и «долга» и создают не только свою судьбу, но и судьбу народную.

Фундаментальное зло в кавказском цикле Бестужева - это война, порождающая антигероев и страсти со знаком минус. Декабристская концепция Бестужева приемлет разрушение только ради созидания - это «ангел войны». Но настоящее противостояние Бестужев характеризует как «разбой», а культурную революцию на Кавказе - как изничтожение национальной специфики края. Отсюда многочисленные бестужевские замечания о незнании Россией Кавказа, о необходимости исследовать многоликую кавказскую культуру. Этнографизм декабриста - это по­пытка спасти подлинное «лицо» народа от культурнической экспансии, которая приведет к «обезображиванию» его.

9 Манн Ю.В. Поэтика русского романтизма. - М, 1976. -С. 319.

22

Большой литературоведческий интерес представляет стиль бесту-жевских кавказских произведений (в частности, повестей). Он имеет ряд отличий от «марлинизма». Прежде всего, сильно ощущается влияние восточной поэтики на бестужевскую литературную манеру. Восточные элементы в сочетании с собственной литературной манерой формируют орнаментальный «слог» Бестужева - один из первых примеров орнамен­тализма в русской литературе.

Автор исследования, таким образом, попытался разобраться в ху­дожественном мире текста и подтекста Бестужева, рассматривая его кав­казское наследие в совокупности с литературным процессом первой тре­ти XIX века, складывающейся исторической ситуацией и в прямой зави­симости от декабристских идеалов.

Итак, кавказское творчество Бестужева - одно из значительных достижений русской литературы, положившее начало устойчивой ориен­тальной традиции, формированию стиля «поэтической прозы» и новому отношению к Кавказу как к сокровищнице самобытных культур.

Основные положения диссертации отражены в следующих публи­кациях.

1. Тема «Кавказского пленника» в творчестве А.С.Пушкина и А.А.Бестужева-Марлинского //Наука и образование: актуальные пробле­мы (Сборник научных трудов. Гуманитарные науки). - Махачкала: «Юпитер», 1999. - С. 107 - 118.

2. К проблеме художественно-эстетической функции ориентализ-мов в «кавказской» прозе А.А.Бестужева-Марлинского //Образование и наука - основы социально-экономического и духовного развития России. (Гуманитарные науки). Тезисы докладов научной сессии преподавателей и сотрудников Даггоспедуниверситета. - Махачкала: ДГПУ, 2000. -С.151-154.

3. Концепция роковой роли страстей в повести А.А.Бестужева-Марлинского «Аммалат-Бек» //Актуальные проблемы языка и литерату­ры. (Сборник статей преподавателей и сотрудников). - Выпуск 6. - Ма­хачкала, 2000. - С. 99 - 103.

23